Потом представился мне юноша другой;Полн самомнения и гордости надменной,Он прославлял себя, как человек с душойВысокой, доблестной, – а нынче держит пленнойМеня, несчастную, ревнивец этот злой,Неправо думая, что окружен изменой… И, ах, страдаю я в тоске неизреченной,С сознаньем твердым, что родясьНа благо многих в мир – лишь одному подвластна.Я жалкий жребий свой кляня с тех пор, когдаРешил он, чтоб другим нарядом заменилаЯ платье девичье и отвечала да!В наряде скромненьком так весело мне было,Так шел он мне к лицу. А в этом я – годаВлачу мучительно, и даже затемнилаБезвинно честь мою. О, лучше бы могила,Чем ты, о грустный брачный пир,Окончившийся так сурово и несчастно!О милый, в первый раз блаженство давший мне,Какое не было испытано другою,Ты, ныне перед тем стоящий в вышине,Кем мы сотворены, – о, сжалься надо мною,Друг незабвенный мой, – соделай, чтоб в огне,Что жег меня в те дни, как я была с тобою,Опять горела я, – и в небесах мольбоюМне испроси скорей возврат. К себе,В тот край, где все так чисто и прекрасно!Тут Лауретта закончила свою песню, которая, обратив общее внимание, была понята каждым различно; были такие, которые поняли ее по-милански, то есть, что хорошая свинья лучше красивой девушки; у других понимание было возвышеннее и лучше и вернее, о чем не приходится теперь говорить. После этой песни король, распорядившись зажечь множество свечей, велел спеть еще много других песен на лугу, среди цветов, пока не стали заходить все восходившие в начале звезды. Вследствие этого он рассудил, что пора спать, и, пожелав доброй ночи, приказал всем разойтись по своим покоям.
<p id="AutBody_0bm38">День четвертый</p>Кончен третий день Декамерона и начинается четвертый, в котором, под председательством Филострато, рассуждают о тех, чья любовь имела несчастный исход.
