— Вазраг родился не здесь, — начал Драган. Я не узнала его голос – обычно он был усталый, с ноткой высокомерия, в стиле «как вы все меня достали», но сейчас прозвучал иначе, глуше, с горечью. — Его сюда привезли лет тридцать назад, как и полагается, от матери своей подальше; Вандерия жила в другом месте, а здесь тогда всем заправляла другая мэза. Мальчишка крупный был, сильный, и злой, тяжело было с ним управиться. Делал только, что хотел, и от других мальчишек того же требовал – чтобы делали, что он хотел, а иначе колотил. Лез на старших, грубил. Мэза тогдашняя велела быть с ним построже, лупить нещадно, чтоб знал, что можно, чего нельзя, а то бы совсем от рук отбился. Попало ему крупно раз-другой, и случилось такое, что описался во время наказания. Вот тогда-то он мэзу и возненавидел… Да, ненавидел, но все же слушался, потому что боялся. Вырос он быстро, вытянулся в длину, раздался вширь, работу начал брать самую тяжелую, и мужики стали его уважать. Все подумали, что вырос парень и прошла дурь, и вроде бы оно так и было. Но злоба к комендантше осталась, да и не к ней одной, ко всем женщинам... Его, крупного, видного, прилетающие мэзы охотно стали для ритуалов выбирать, а у него того… не получалось. Смеяться над ним начали, мэзе говорить, мол, ухарь-то ваш чернобровый ничего не может. Да, шли такие слушки… Смеялись над ним, подначивали. А Вазраг горячий, взял да избил до смерти одного такого смеющегося. Мэза давай думать, что делать с ним таким, и отправила жить и работать подальше, на каменоломни. Долго он там пробыл, несколько годов, а когда вернулся, мэза уже сменилась, и сюда Вандерию назначили. Вот и оказались мать и сын в одной крепости. Вазрага по-хорошему надо было в другое место отослать, да не смогла Вандерия, екнуло что-то у нее. То ли пожалела, то ли стало обидно, что кровь от ее крови считают убивцем и бешеным. Взялась она за него, начала учить, как себя вести и что делать. Жизнь потекла по-старому, спокойно; и когда прибыли еще мэзы, Вазраг пошел с ними на ритуал, и все провел, как надо. Над ним не смеялись больше, да и кто бы осмелился? Это ведь не мужик вернулся, а медведь, мышц гора… Никто уж о нем дурного и не думал. Работал много, по-доброму ко всем относился, держался просто. Это потом уж стали замечать, что только с мужиками ему просто, вольготно, понятно, что только к мужикам его и тянет, а мэзы это так… обязанность. Вазраг очень хорошо помнил, что такое быть осмеянным, и никому не позволял смеяться над теми, кого для себя приглядывал. Обхаживал, одаривал, защищал… Кетней как сыр в масле катался, Фланка и Шандор всадниками стали. Все спокойно было. Пока не появилась ты.
— Во всем виновата Ирина, — сказала я саркастично.
— Если бы, — вздохнул Драган, и опустился на пол рядом со мной. — Смолчали мы, что Вандерия с сыном осталась, занялась им, подумали, что вреда не будет, что, напротив, это хорошо. Но вчера я понял, что Вазраг все тот же злой мальчик, который колотит любого, кто ему возражает. А Вандерия сделала его еще хуже, превратила в убийцу, который не сомневается в своем праве убивать, который считает Утхад своим, который ставит свои желания выше заветов богов. Я словно прозрел вчера, Ирина…
— Что толку? Кетней убит. Его не вернуть.
— Вы тоже будете убиты. — Драган посмотрел на меня. — Вандерия думала, что справится с тобой, но она ошиблась. А Вазраг… Когда ты ударила его факелом по лицу, он стал носиться по двору, как оголтелый. Все думали, это ярость, но мне кажется, это был страх. В детстве он ведь боялся той, другой, мэзы. Она была как ты – сильная.
— Если бы я была сильная, то спасла бы Кетнея… Сильная! — повторила я. — Какая же я сильная, если торчу здесь и не могу ничего сделать, кроме как ждать суда и смерти?
— Я тебе помогу.
— Ты? — поразилась я. — С чего бы это?
— Кетней, — промолвил Драган. — Не враг, не чужак, не предатель… Это был наш человек, сын Утхада. Добрый, услужливый. Всегда со всеми уважительно, всегда улыбчив. Такие вещи создавал, такие поделки для детей! И со стеклом работал, и с деревом, и с камнями. Золотые руки были у него! Мастер Куз так его ценил! Это был богами отмеченный юноша, а какой красивый! Боги не оставят это просто так, Ирина, эту смерть они заметят. Ежели я ничего не сделаю, что-то будет. Я чувствую это.
Так вот оно что, человечек испугался гнева богов? А я-то подумала, у него проснулась совесть…
— Лучше уж умру сам, чем видеть суд этот, слышать вздор; уж про тебя-то ладно, ты не пойми кто, но Кетней! Его ведь тоже очернят. Не снесу этого.
