Когда картина, которую ты нарисовал, становится более реальной, чем окружающий мир, разве это не значит, что мир вокруг тебя не настоящий?
1.
В маленькой комнате для проведения допросов слишком светло. Слишком ярко, как для такого крошечного помещения. Горят желтые плафоны под потолком, мерцает белая неоновая табличка над дверью, слепит глаза низкая настольная лампа, прикрепленная к крышке стола. Я прищуриваюсь, пытаясь прикрыть глаза рукой. Хоть бы наручники сняли – к чему они? Что я могу сотворить в абсолютно пустой комнате? Стол пуст, если не считать маленькой пепельницы и пары пустых листов на противоположной от меня стороне. Так глупо – есть пепельница, но нет сигарет, есть бумага, но нет карандаша. Может быть, сигарета нашлась бы у одного из провожающих меня офицеров, но они остались за дверью, так что приходится терпеть и ждать. Ожидание будет не долгим, ведь за мной уже идут.
Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь придти в себя от долгой бессонной ночи. Мысли тягучие, липкие, словно сахарный сироп. В комнате царит тишина. Есть тяжелый блестящий лаком стол и два стула. Тихо гудит вентиляция под потолком, и в допросной немного прохладно. Мне еще не успели выдать тюремную робу, да и едва ли она нужна таким людям, как я. Впрочем, холод, это последнее, что сейчас волнует меня. Все, что было раньше, сейчас воспринимается, как кадры старого черно-белого фильма. Проектор моей памяти сейчас работает со сбоями, поэтому фрагменты прошлого встают неточно и неуместно в моей голове – всему виной бессонница и гнетущее чувство пустоты, поселившееся внутри меня. Такое холодное и скользкое, засевшее между горлом и желудком. Кажется, я стала еще явственнее ощущать его после последнего допроса.
Допросов было множество. Мою речь стенографировали, мои слова записывали и перепроверяли не меньше полудюжины раз. Точно сказать не могу, сколько времени уже провела здесь, а сколько еще придется провести, прежде чем меня отведут обратно в темноту тюремной камеры. Помню я мало.
Самое яркое из последних воспоминаний – психологические тесты, который проводил пожилой доктор, кажется, его зовут Леннарт Гайер, чопорно обращавшийся ко мне «фрау» и бесконечно пьющий кофе из картонных стаканчиков. Картинки, ряды букв, цифры, ассоциации и ощущения, тактильный контакт и реакция зрачка на яркий свет – все это проходили уже не единожды. Герр доктор упоминал, что, возможно, меня придется отправить в лечебницу для дальнейшего обследования, но не думаю, что до этого дойдет. Все будет гораздо проще и прозаичнее.
Любопытно, какой итог подвел мой доктор, когда закончил последнее тестирование? Интересно, что в этом тесте указано еще? К какому выводу пришли доктора и полиция, если уж сам комиссар решил встретиться со мной? После тюремной камеры все кажется нереальным, ярким и слишком объемным. Кажется, в камере я провела не так уж и много времени, но когда ты обитаешь в темноте, время очень растягивается. Теперь, так или иначе, пусть лучше будет свет. От темноты за последнее время у меня очень болит голова, да и приходят те воспоминания, которых лучше не касаться. К темноте легко привыкнуть, но слишком тяжело ее выгнать из себя. Она остается глубоко внутри, как чернильное пятно на бумаге. И в борьбе с ней не могут помочь ни яркие плафоны, ни желтые лампы. Темнота слишком хитра для этого.
Шаги я слышу еще загодя. Они приближаются к двери, застывают и прекращаются. Начинают звучать приглушенные голоса. Я не различаю фраз, но, кажется, точно знаю, о чем они говорят. Если бы мне дали лист бумаги и ручку, я бы смогла записать все от первого до последнего слова, но не могу повторить их вслух. Я продолжаю ждать.
Дверь открывается спустя несколько минут, впуская в крохотное светлое помещение еще больше света. В коридоре слишком шумно, не смотря на столь поздний час, и тишина разбивается, как хрупкое стекло. В комнату входят двое. Первый – офицер, что привел меня сюда чуть меньше двадцати минут назад. Глаза его не выражают ничего, кроме сухой профессиональной заинтересованности. Он невозмутимо оглядывает меня с головы до ног, словно видит в первый раз. Не люблю, когда люди смотря в упор. Это невежливо, по меньшей мере.
