– А, понятно… Ну, что, может быть мы – это? А? – спросил Монзиков и взглядом показал на свой пустой бокал. – Догнал, а?
– По пиву, да? – спросил Кефиров, но тут же взгрустнул.
– Ты чего, Николаевич? Жены боишься, да? – Монзиков встал из-за стола и направился к стойке бара за бокалами пива и стаканом водки.
У всех отдыхающих на египетских курортах по программе «всё включено» на правой руке должен быть маленький пластиковый браслет, по которому и происходит обслуживание. У Монзикова браслета не было, зато его не раз видели с русской мафией, а внешний вид адвоката свидетельствовал о его близости, если не сказать более, к уголовно-криминальным кругам. Именно поэтому никто не спорил и ни в чем не отказывал Монзикову. Окружающие также обращали внимание на странного русского, ходившего по пляжу с непокрытой, наголо обритой головой, с недельной щетиной, в висевшем и безобразно болтавшемся на уродливой фигуре спортивном костюме. Те, кто говорил по-русски, окрестили Монзикова паханом, поскольку питерская братва обращалась с ним прилично и с элементами уважения.
– Так, ладно, давай жахнем с тобой за встречу, а там – это! Понимаешь мою мысль, а? – уверенно выпалил Монзиков Кефирову и долил в бокал бывшего милиционера грамм 100 местной водки.
– Ой, а что это? – спросил Владимир Николаевич у Монзикова, уже готового залпом осушить такой же бокал ядерной смеси пива с водкой, называемой в простонародье ершом.
– Не бзди! Тебе понравится! Давай! – сказал Монзиков и залпом осушил пол-литровый бокал.
Кефиров последовал примеру адвоката. За 15 минут они дважды повторили эту процедуру, после чего с большим трудом встали и пошли к вещам Кефирова, где была замечательная рукопись и… жена.
– А я теперь пишу не только стихи, но и прозу, – не без гордости заметил Кефиров. – А ты? Ты пишешь что-нибудь, а? Или ты – это, того? – Кефиров хихикнул и несколько раз громко икнул.
– Не, у меня – это! Я ведь здесь сейчас, – Монзиков остановился, положил правую руку на плечо тщедушного Кефирова, а левый указательный палец поднес к губам и прошипел. – Понимаешь, а? Во…
– А, понимаю! – пролепетал Кефиров. – А давно? – затем спросил Владимир Николаевич.
– Да. Теперь уже давно, – ответил с грустью Монзиков и даже чуть было не заплакал, но чудом сдержался.
– Пошли, друг! – Кефиров обнял Монзикова и оба поплелись к месту, где загорала жена Владимира Николаевича.
– Пошли, друг! – Монзиков шел медленно-медленно, поскольку выпил он гораздо больше, да и тело его почему-то чесалось и как-то странно побаливало. – Слушай, Кефирыч! Ха-Ха, ничего, что я тебя так, а? – Монзиков остановился и взасос поцеловал пьяного в хлам Кефирова. – Слушай, а ведь ты – молодец! Да…
– Я – молодец? – удивился Кефиров.
– Да, ты – молодец! Я тебя люблю! – Монзиков опять остановился и начал картинно целовать Кефирова.
– Васильевич! Я тебя тоже люблю и тоже уважаю! – сказал расчувствовавшийся Кефиров.
– А я тобой просто горжусь! Понимаешь мою мысль, а? – сказал Монзиков и громко-громко икнул.
До обеда ещё было далеко и отдыхающие, которые не поехали на всевозможные экскурсии, только-только начали загорать, поскольку с 10 утра была утренняя зарядка, затем всевозможные игры, а вот в полдень активность аниматоров и самих отдыхающих резко снижалась из-за сильнейшего солнцепека. В тени было около +45°С, а на солнце и того больше. По песку без обуви было не пройти, поскольку в нем, вместо углей, можно было смело запекать картошку.
Было странно видеть абсолютно пьяных русских уже с утра. То, что русские пьют, и пьют много – было всем известно, и притом давно. Но чтобы можно было нажраться с утра пораньше, да ещё в такое пекло? До этого ещё надо было догадаться!
Жена Кефирова спасалась от жары в маленькой бухточке, где вода уже была за +30°С, а к вечеру она должна была ещё нагреться градусов на 5-6. Кефиров усадил Монзикова напротив себя и стал ему читать вслух выдержки из своего нового шедевра.
Голос Кефирова вибрировал, язык заплетался. Монзиков силился удержать, сидя на деревянном лежаке в полускрюченном положении, шаткое равновесие, т. к. его клонило в сон всё сильнее и сильнее, но он мужественно делал вид, что внимательно слушает писателя-прозаика.
