– Слышал вас вчера по радио, когда говорили об изнасилованиях в Кёльне. Вы правы, нельзя мириться с тем, чтобы люди, приезжающие в нашу страну, навязывали нам свою культуру и свою религию, унижающую женщин. Эти типы, которые насилуют европейских женщин и считают это нормой, – просто мерзкие скоты. Вытворяют что хотят, оставаясь безнаказанными, а все их стараются оправдать, чтобы не быть обвиненными в расизме.
– Я такого не говорила, вы неправильно меня поняли. Я дала интервью, завтра оно появится в газете.
Ее ответ прозвучал довольно сухо. Публикация интервью вызывала у нее опасения. Ее реплики могли исказить, обкорнать, неверно истолковать; она боялась, что статья может оказать нежелательное воздействие на общественное мнение. Она не отводила взгляда от экрана, воображая, будто сумеет высмотреть опухоль в светившейся на нем белесоватой массе. Врач то и дело прижимал датчик к коже вокруг сосков, потом долго, целую вечность водил им по груди, прежде чем объявить ей, что все в норме. Она наконец смогла вздохнуть. Поблагодарила его, вышла из кабинета и включила телефон: от Адама пришло несколько сообщений, он спрашивал, как у нее дела. Пришло и две эсэмэски от Жана:
Она хотела было написать: «Да пошел ты!» Но документы о разводе пока не были оформлены, и она написала:
Всякий раз, когда Жан Фарель входил в здание телевизионного комплекса, грандиозное сооружение из стекла, возвышавшееся над Парижем, он чувствовал, как внутри у него возникает некое излучение, и не то чтобы само это место вызывало у него эйфорию – скорее знаки уважения, коими он мог наслаждаться, едва преодолев рамки безопасности: всеобщая почтительность с явным оттенком раболепства напоминала о его значимости. Да, он обладал властью и вот уже столько лет пользовался ею, как мог. Он постепенно установил некое равновесие, соблюдая два правила: «Все контролировать, ничего не пускать на самотек», и при этом заявлял публично: «Я никогда не пытался управлять своей жизнью, моя карьера – дело случая».
В тот день Фарель приехал на работу к двенадцати тридцати: у него была назначена встреча с Франсисом Балларом, новым программным директором. Секретарша попросила его подождать. В коридоре он встретил Патрика Лавалье, бывшего ведущего, звезду восьмидесятых. Тот отчаянно пытался вернуться в эфир. Фарелю не раз приходилось наблюдать, как закрывались программы, а их ведущие сразу же теряли свое положение. Он сталкивался с ними, когда они приходили плакаться к программному директору, предлагали ему «гениальные идеи» и, подкрепляя свои речи письмами, доказывали, что телезрители требуют их возвращения в эфир. Фарель попытался избежать встречи с Лавалье – не хотел, чтобы их видели вместе. Но Патрик направился прямиком к нему и протянул ему потную руку. Спросил Жана, есть ли он в осенней сетке, и, не дожидаясь ответа, сообщил, что у него самого есть два проекта программ, которые «взорвут прайм-тайм». Он притащился сюда, чтобы поговорить о них с Балларом. Фарель поздравил его, потом достал мобильный телефон, чтобы прочитать сообщения: Клер подтверждала, что придет на церемонию в Елисейский дворец.
– Я с удовольствием пообедал бы с тобой через недельку-другую, как в старые добрые времена, – пробормотал Лавалье довольно невнятно, и Фарель понял, что тот волнуется и, скорее всего, злоупотребляет транквилизаторами.
Пятнадцать лет назад они были близкими приятелями, и у них сложилась привычка обедать вместе каждую первую пятницу месяца.
– Надо будет поискать свободное место в расписании, – ледяным тоном ответил Фарель, набирая сообщение сыну:
– Договоримся прямо сейчас? Как поступим?
– У меня с собой нет ежедневника. Моя секретарша с тобой свяжется.
Дверь в кабинет Баллара внезапно распахнулась. Фарель поднялся и убрал телефон в карман пиджака:
–
Он шагнул навстречу Баллару, плотному мужчине лет под сорок, которого с трудом принимал всерьез, отчасти потому, что тот напоминал потешного мистера Бина, сыгранного в одноименном сериале актером Роуэном Аткинсоном. Фарель пожал Баллару руку и вошел в кабинет.
– Вы встретили Лавалье? – спросил Баллар.
– К несчастью, да.
– Готов на все, лишь бы вернуться в эфир. Не знаю, как от него отделаться. Караулит меня, проходу не дает.
Однажды, подумал Фарель, он будет так же говорить и обо мне.
