— Как все уголовные дела, — ответила госпожа Шульги. — С деньгами, с чем же еще? Вы собирались поймать за лапу мошенника, запустившего эту самую лапу... Да, а вот куда именно он ее запустил, вы рассказать не успели.
— Судя по моим же вопросам, в какой-то из храмовых фондов, пробормотал Ницан. — Даже не в какой-то, а связанный с домом престарелых. Это-то как раз ясно... Что же, — сказал он, — давайте я повторю вчерашние вопросы. Так каким образом вы оплачиваете свое пребывание в... э-э...
— Приюте, — подсказала госпожа Шульги. — В приюте для древних развалин. В мерзкой тюрьме, куда родственнички охотно спихивают осточертевших одиноких стариков и старух вроде меня.
— Ну-ну, что вы! — запротестовал Ницан. — Вовсе нет...
— Так вот, — величественно сообщила госпожа Баалат-Гебал, игнорируя его вялую попытку возражения. — Я не имею привычки возиться с финансами. Я в них ничего не понимаю, слава небесам. Насколько мне известно, прочие здешние постояльцы — тоже. Мы выдаем управлению храмовой казной доверенности на ведение финансовых дел, в том числе и на оплату всех видов услуг, представляемых храмом.
— Доверенности имеют неограниченный срок действия? — спросил Ницан. Или как?
— Зависит от суммы и цели, — ответила госпожа Шульги-Зиусидра-Эйги. На содержание — да, неограниченный срок, но это строго определенные суммы. В случае необходимости дополнительных расходов выдаются доверенности на короткий срок и опять-таки, на определенную сумму. Доверенность выписывается на казначея и заверяется старшим жрецом Хешваном.
— Понятно. А контроль? — поинтересовался сыщик. — Каким образом вы контролируете добросовестность здешних служителей? Кто они, кстати говоря?
— Я же говорю — храмовый казначей, преподобный Кислев, — госпожа Баалат-Гебал поморщилась. — Унылая рожа, так и хочется иной раз... Вообще, дурацкая традиция давать жрецам имена по названиям месяцев, правда? Кажется, что перед тобой не человек, а листок отрывного календаря. То-то у них морды такие плоские... Да, так насчет отчетности, — прервала она себя. — Каждые три месяца он представляет мне полный финансовый отчет, а также сведения о моем банковском счете. Не знаю о других, но со мной дело обстоит именно так, — госпожа Шульги потянулась к столику, взяла с него небольшую шкатулку, инкрустированную серебром. — Вот, убедитесь еще раз, — она протянула Ницану пачку документов, хранившихся в шкатулке.
— Почему «еще раз»? — Ницан удивился, но тут же сообразил: — Ах да, вчера я тоже это просматривал?
— Собирались, — ответила госпожа Шульги. — То есть, я собиралась вам показать. А вы, вместо того, чтобы... Впрочем, я об этом уже говорила.
— Понятно, — сыщик присел на стул и приступил к изучению документов. Колонки цифр и краткие пояснения к ним вызвали у него приступ легкого головокружения. Справившись с организмом, Ницан попытался вникнуть в содержание финансового отчета. Не получалось.
— Вы можете дать мне его с собой? — спросил он.
— Разумеется, — госпожа Баалат-Гебал презрительно поджала губы. Неужели вы думаете, что я всерьез читаю эти закорючки? Берите, делайте с ними что хотите...
Ницан спрятал бумаги во внутренний карман куртки, получил чувствительный укус в палец и вновь обратился к событиям вчерашнего вечера:
— Госпожа Баалат-Гебал, а перед тем как я убежал, не произошло ничего необычного?
Дама задумалась. Взгляд ее рассеянно скользил по комнате, перебегая с одного предмета обстановки на другой. Некоторое время она задумчиво смотрела в окно, потом воскликнула:
— Ну конечно! Подойдите к окну, Ницан!
Сыщик подошел.
— Видите, справа гипар для жертвенного скота? Там сейчас содержат белорунных овец.
Ницан присмотрелся. Справа от окна, примерно в четверти парасанга, была видна относительно небольшая площадка — гипар, — окруженная тростниковой изгородью. Сейчас в гипаре толпилась небольшая отара, сплошь состоявшая из тонкорунных овец. Отсюда они казались сплошным белым облаком, спустившимся на землю и слегка волнующимся под порывами ветра. Блеянье животных и ленивые окрики смотрителя в желтой одежде храмового служки были отчетливо слышны сквозь закрытое окно.
— Это для жертвоприношения в день священного бракосочетания? — спросил Ницан.
— Именно. Так вот, вчера они были какими-то странными. Сразу после вашего ухода я подошла к окну — было еще светло, солнце только собиралось заходить — так вот, овцы показались весьма встревоженными, — возбужденно сказала она. — Вернее, чем-то напуганными. Забивались в углы, не брали корма. Когда служитель попытался погладить одну, у той вдруг подкосились ноги. И остальные застыли, словно изваяния. Я еще подумала: «Уж не эпидемия ли какая?» Утром спрашивала у горничной, она говорит — все в порядке, все животные здоровы. Только все равно, по-моему, они какие-то сонные... Почему вы спросили об этом?
