Этим я объясняю большую сдержанность Маклакова в беседах со мной. Я передал ему пожелания Муравьева быть осведомленным о настроениях различных французских политических кругов к СССР. Я прибавил к этому, что хотел бы знать как его мнение по этому вопросу, так и мнение Керенского. Он мне ответил, что свое мнение он может мне высказать. Что же касается Керенского, то последний в длительном отъезде из Парижа, и что он, Маклаков, постарается дать возможность мне с ним увидеться, если тот вернется во Францию еще во время моего пребывания в Париже.
Характеризуя позиции различных французских политических кругов в отношении к СССР, он прежде всего отметил, что нет ни одной политической группировки, которая бы к моменту нашей беседы ставила бы перед собой в какой-либо форме интервенционистские задачи по отношению к СССР – ни среди правых французских политических партий, ни среди левых. К этому Маклаков прибавил, что, насколько он может дать свою политическую оценку положения в Европе, нужно, по его мнению, раз навсегда считать похороненным для французских политических группировок вопрос об интервенции по отношению к СССР.
Самый вопрос об отношении французских политических партий к интервенции Маклаков затронул, указывая на то, что, например, Керенский до сих пор не выбросил этих мыслей, о которых он, Маклаков, отозвался с большой резкостью как о политической химере. Перейдя к более подробному изложению своих мыслей о французских политических группировках, Маклаков свел их, коротко говоря, к следующему: на одном фланге он поставил группы правых типа Тардье[321], позицию которых он охарактеризовал как глупую, ибо они хотят сделать вид, что СССР вовсе не существует и что можно не считаться с ним в международной политике. На противоположном фланге он ставил левые группы, руководимые Эррио[322], который стоит на точке зрения необходимости политического сближения с СССР.
Конечно, это сближение, по трезвой оценке Маклакова, исходит не из особых принципиальных симпатий к политической программе, проводимой в Сов. Союзе, а из правильно понятых интересов Франции. Что касается его, Маклакова, личного мнения, то он является и являлся раньше сторонником франкорусского сближения, и поэтому считает правильным, в интересах обеих стран, в частности, и франко-советское сближение.
Эта беседа происходила до парламентских выборов во Франции, имевших место в мае 1932 г., когда у власти еще было правительство Тардье. Маклаков предвидел победу левых на предстоящих выборах и считал, что вслед за ней должен наступить процесс быстрого франко-советского сближения. Имея в виду политическую ситуацию, складывавшуюся в Европе, и обозначившуюся уже совершенно реально опасность прихода к власти Гитлера в Германии, Маклаков говорил, что перед этой опасностью, одинаково грозящей и Франции, и Сов. Союзу, франко-советское сближение следует приветствовать.
Что же касается беседы с Керенским, то она произошла при следующих обстоятельствах: за несколько дней до отъезда своего из Парижа я зашел попрощаться к Маклакову. Он мне сказал, что ждет к себе Керенского. Через несколько времени последний действительно приехал. Маклаков и Керенский удалились в соседнюю комнату и долго оставались там вдвоем, когда они вышли, Маклаков меня познакомил с Керенским, с которым я до того знаком не был. Керенский быстро спросил меня, состоял ли я в какой-либо из русских политических партий, и, выслушав мой отрицательный ответ, пожал плечами и сказал, что ему от Маклакова известно о моей беседе с ним и что Маклаков в курсе его, Керенского, воззрений, после этого он сказал, что он чрезвычайно спешит, и уехал. Эту странную беседу Маклаков истолковал в том смысле, что Керенский не пожелал входить в разговоры с человеком, не принимавшим участия в деятельности какой-либо из политических партий и к тому же лично ему не известным.
С Ланжевеном я встретился, осматривая научный институт, которым он руководит. Я коротко ему передал содержание беседы, которая была поручена, и из этой беседы Ланжевен заинтересовало только одно – что скоро в Париж приедет академик Иоффе, которого он считал очень крупным физиком, с которым ему, Ланжевену, весьма интересно встретиться. После этого Ланжевен вызвал одного из сотрудников и поручил ему ознакомить меня с институтом. Был ли Иоффе в Париже и виделся ли с Ланжевеном, мне неизвестно.
