А молодость честолюбива, глупа и тщеславна. Ей кажется, что она всех красивее, всех нарядней и умнее. Ох и умница твой Экзюпери!
Дед даже голову приподнял, и внуку пришлось присесть рядом и свернуть вдвое подушку, чтобы голова деда была повыше. Он не сердился на деда, а дед не сердился на него. Какая-то мягкая печаль нашла себе место в сознании и того, и другого.
– А планета пьяницы не про тебя? Сколько ты пил после всяких передряг? Пил просто так – чтобы пить.
Теперь внук пустился в странствия по своему прошлому. Голова его повернута к окну, профиль очерчен вечерним светом, и у деда есть возможность разглядеть внука. Смотрит старик и любуется, и радуется, даже пролежни у него не зудят – тепло и уютно ему в кровати стало.
Старик заснул. Внук остался в прошлом. А часы на стене заскучали – люди их покинули.
Взгляд с потолка немножко задержался на лысеющей макушке сорокалетнего внука, потом улыбнулся часам на стене, потом нырнул в окошко – и…
Ослеп. Оглох. От взрывов снарядов. Страшная сила подняла его в воздух и потом бросила на корчившуюся от взрывов землю. Было ужасно. Снаряды рвались и рвались, и небесные комья грязи сыпались и сыпались на окровавленную землю. Он чувствовал на себе этот тяжелый слой промерзшей земли и надеялся, что он закроет его своим телом, как щитом. А на что ему еще больше было надеяться?
Бомбежка закончилась. Земля-матушка еще осыпалась с небес на тело солдата, а он обнимал землю, вжимался в нее и благодарил за спасение. Он свято верил, что спасла его именно эта земля – ржаная, нищая и родная.
Солдат пошевелил каской, чтобы сбросить с себя слой закрывающей его лицо земли, и открыл глаза. Сначала увидел израненную землю, а потом израненного себя. Рана на ране. А к самой глубокой ране прижался белоснежный котенок. Откуда он тут взялся, непонятно. Но солдату было больно, и он, позабыв про котенка, заорал:
– Я ранен!
Котенок не исчез. Он трясся всем телом, но не сводил с солдата глаз.
Нарастающий свист очередного снаряда заставил солдата опомниться. Он схватил рукой белоснежный комочек шерсти, прижал к щеке и накрыл краем каски. Взрыва почему-то не последовало.
И вот лежат на черной израненной земле двое – человек и белоснежный кошачий детеныш. Солдат мотнул головой, каска сдвинулась на правый бок, и перед его глазами оказались глаза котенка.
– Ты чей? – спросил солдат.
– Я твой! – ответил за котенка новый взрыв.
И тут по каске постучали. Еще одни зеленые, почти кошачьи, глаза посмотрели на солдата.
– Живой?
– Да вроде бы.
Санитарка распласталась рядом с солдатом – голова к голове. И тут увидела котенка.
– Ух ты! А он твой?
Две каски, два подбородка на израненной земле. Три пары глаз. Глядя на них, даже снаряды перестали падать.
Санитарка была бесстрашной. Солдаты ласково называли ее «шалавой безмозглой» и улыбались при этом. Имелось в виду не легкомысленное отношение к мужчинам, а легкомысленное отношение к смерти. Залезть в горящий танк, чтобы вытащить оттуда почти смертельно раненного танкиста, ей было раз плюнуть.
Лица санитарки никогда нельзя было разглядеть. Каску поддерживал курносый носик над остреньким подбородочком. Губ тоже не видно – они вечно с грустью поджаты. Но сейчас рот санитарки рядом, и он розовый, как у котенка.
– Отдай мне котенка, – попросила санитарка. – Ты его не прокормишь, а у меня и пипетка есть, и молоко сухое.
– Если поцелуешь, он будет твой, – усмехнулся солдат.
– А что же не поцеловать? – И женские губы прилипли к мужским губам. А потом оторвались и восторженно чмокнули белоснежную шерсть котенка.
– Ты мо-о-й! – воскликнула она.
– Он твой! – подтвердила изрешеченная снарядами земля.
Котенок зарылся в женской груди, что-то ему напоминающей.
Взгляд с потолка проследовал было за котенком, но был ошеломлен следующим поцелуем – более длинным, дрожащим и бесконечным. Даже после поцелуя губы солдата и санитарки не разжались, а продолжали вглядываться друг в друга. И земля стала под ними горячей.
Взгляд с потолка прошуршал над степью и деревенькой, в которой вместо разбомбленных домов торчали только печные трубы, ворвался в свою комнату и зарылся в подушку.
Так устал он путешествовать во времени, что спал тяжелым сном.
– Проснись, дед! Подгузник поменяем – мне идти надо.
Плохо ему было возвращаться в войну – чтоб она сгинула, проклятая.
Так же, как сгинула в небыль пацанка-медсестра с теплым комочком белоснежной шерсти за пазухой.
Дед с радостью открыл глаза. Понял, что не на войне он. Санитарку жалко, котенка жалко, но зато теперь они вместе навсегда.
– А ты не уходи, – сказал дед внуку. – Еще почитай.
– Да спать мне здесь негде…
Диван после смерти бабушки вынесли к подъезду. Хотели продать и купить новый. Но тот благополучно исчез.
– А ты в стенку постучи.
– Чего?
– В стенку постучи. Соседка придет и даст раскладушку.
В стенку внук стучать не стал. Вышел в подъезд и постучал в дверь.
Стук услышали – за дверью протопали чьи-то шаги. Видимо, его разглядывали в глазок. Еще раз постучал. Подождал. Не открыли. Наверное, не понравился. Вернулся в свою квартиру и уже с порога сказал:
– Дед, а мне не открыли!
