Пощечины ее он уже не ощутил. Умер, будучи почти счастливым, потому что тень бесплотная вдруг обняла его, как обнимала дорогая Этодайя.
– Ты дождалась меня? – только и спросил Аполлон.
– Конечно. Как я могла не дождаться бога…
Корабль под ярким белым парусом приблизился к острову Делос. Мерно работали гребцы, и корабль летел с волны на волну, подобный стреле, слетевшей с тетивы тугого лука. И люди, множество людей, собравшихся на берегу, приветствовали корабль криками. Выпустили в небо голубей и перепелок, славя Аполлона и мать его, прекрасную Лето.
Жрецы помогли ей спуститься на берег – фигура в плотных покрывалах, спасающих прекраснейшую от оскорбительного взгляда смертных.
– Радуйтесь! – сказала Лето, и многие голоса подхватили это слово. – Мой сын, могучий Аполлон, взошел на Олимп! Он занял место, причитавшееся ему от рождения!
И раскололись тучи, пропуская с небес яркий солнечный свет.
– Славьте Аполлона! – закричали жрецы. – Не знают промаха стрелы его, как не знает ошибок та, которой открыто будущее…
Лишь оказавшись в пещере, в которой Лето жила все эти годы, скинула она тяжелые покрывала. Села на стул, склонилась над жаровней, куда жрец бросил сухие лавровые листья. Второй наполнил чашу до краев и поднес ее пророчице.
– Пей, – велел он.
И Лето выпила.
Ей это было привычно.
На дне она увидела лик сына, и был он счастлив. Золотое сияние исходило от кожи его. Бежал он по небесному пути, легконогий, вечно молодой, как и подобает богу. А что за тень там, рядом с ним? Женщина…
Ревность кольнула сердце Лето, но тут же отпустила.
Женщина. Сестра. Конечно, у ее бога была сестра, которую он любил больше, чем себя самого. Просто Лето забыла о ней, а теперь – вспомнила. Стара она стала, вот память и подводит ее.
Любовалась Лето видением и, когда жрец, коснувшись ее плеча, задал вопрос, ответила она, не думая ни о чем, лишь бы отстали все от нее. Ей хотелось смотреть на сына.
Не каждой женщине удается родить бога!
<p>Часть 4</p><p>Навстречу судьбе</p><p>Глава 1</p><p>Соломенная вдова</p>Гроб выбрали солидный, дубовый, какого-то абсолютно роскошного багряного оттенка, с атласной обивкой и кружавчиками. Далматов был против кружавчиков, но, поскольку формально он умер, Саломея не стала его слушать. В конце концов, это – ее мелкая месть за его нынешнюю авантюру.
Странно, что Муромцев ее поддержал.
– Меня выгонят, – сказал он вечером и потер ладонью небритый подбородок. – Определенно, выгонят. И что тогда?
– Пойдешь привидения ловить.
– Тоже дело.
На этом обсуждение авантюры и закончилось. Слабые протесты Саломеи были подавлены в зародыше. Ей вообще отныне протестовать не полагалось, но надобно было делать вид женщины, исполненной скорби. Ну, или хотя бы печали.
А еще и гроб выбирать… Цветы…
«Покойный» оказался на редкость привередливым.
Похороны проходили в тесном, почти семейном кругу. Строгий Степан Игнатьевич – в черном костюме, с черным галстуком. Муромцев, присутствовавший вроде как по делу. Саломея.
Рената. Евдокия. Павел. Скорбящее семейство воронов.
