Прочитал я записки вслух и спрашиваю:
— Гражданка Федорчук, суд желает знать, кто писал эти записки.
Вспыхнула она вся, а глаза, большие, чёрные, красивые глаза, мечут молнии.
— Подлец один писал! Верила ему больше, чем себе, да ошиблась. Ну и поделом мне!
И снова гордое молчание.
— А вы, гражданин Федорчук, знаете автора этих записок?
— Знаю. Автор и сейчас за ней волочится. Домой её вечером на машине провожает, сам видел.
— А кто он?
— А это уж ей больше знать. А впрочем, кто он, не имеет никакого значения. Прошу развод.
Объявил я перерыв. Спрашиваю у женщин-заседателей, каково их мнение. Пожимают плечами: раз с полипными попалась да ещё так себя ведёт перед законным мужем, стало быть, ничего не поделаешь, надо разводить. А судья, то есть я, говорю:
— А у меня вот душа не лежит к этому разводу. Чувствую, что тут что-то не то, а понять не могу. Давайте отложим суд, я ещё кос с кем поговорю.
Так и сделали.
Пошёл я на следующий день к секретарю той парторганизации, в которой состоит жена Федорчука. Умница оказался.
— Да не может этого быть! — удивился он, когда выслушал меня. — Не поверю я, чтоб Федорчук так поступила! Она же очень порядочная женщина. Коммунистка.
Я говорю:
— Давайте, Фёдор Иванович, — так звали секретаря — побываем дома у этих Федорчуков, авось, что-нибудь удастся прояснить.
Поехали. Входим в квартиру.
Она нас встретила спокойно. Поздоровались. А он вышел из своей комнаты, посмотрел на Фёдора Ивановича и аж побелел весь.
— А, — говорит, — вот и автор записок явился! Вы что же, гражданин судья, в сводники к нему, что ли, нанялись? Ведь это он и провожает мою жену на машине домой.
Ну, я. признаться, опешил от этакого оборота. Смотрю на Фёдора Ивановича, а он на меня, на Федорчуков.
— В чём дело, Надежда Семёновна? — спрашивает секретарь.
— А в том, Федор Иванович, — отвечает она, — что мой бывший муж — идиот. Вы меня после собрания подвозили домой на машине?
— Подвозил.
— Ну, так, значит, по его глубокомысленному выводу, вы мой любовник…
Когда разъяснился инцидент с провожанием, судья, то есть я, говорю Федорчуку:
— Вот видите, одно недоразумение выяснилось. Может, и остальное разъяснится. Надежда Семеновна, ну скажите, откуда эти проклятые записки, кто их писал?
— Хорошо, я скажу, кто писал эти записки. Но только развод уж теперь я потребую. Он писал эти записки.
— Кто он? Фёдор Иванович?
— Нет. Товарищ Федорчук писал. Пятнадцать лет тому назад писал. Да вот только у него память отшибло, а вместе с памятью потерял, видимо, и зрение, и совесть, и веру, ну, а значит, и мою любовь и уважение. Ясно? Всё!
Федорчук долго молчал. Потом он подошел к жене, опустился перед ней на колони и сказал только одно слово:
— Прости…
Через полчаса мы все четверо пили чай и мирно беседовали.
— Да, так как же это вы, товарищ Федорчук, свой собственный почерк не узнали? А?
— Ну, прямо, друзья-товарищи, затмение нашло. Да. по правде сказать, и почерк у меня изменился за пятнадцать лет. Ровность обуяла такая, что всё затмила. Очень я виноват перед всеми вами, а особенно перед Надюшей.
Секретарь сказал:
— Ну и ты, Надежда Семёновна, неправильно и очень жестоко поступила. Ведь могла бы сразу всё в шутку обернуть. А ты вон до чего довела.
— Нс знаю. Фёдор Иванович, кто из нас жестоко поступил. Он меня прямо в самое сердце поразил, когда высказал свои глупые подозрения. Вот я его и наказала. Ведь обидно! Раз не верит, значит, не любит, значит, сам нечист. Да оно, видимо, так и есть.
— Надюша, милая, да ты что?
— Ну, ладно, ладно, Отелло, верю и прощаю. Иди подай телеграмму, чтобы бабушка Маринку домой везла.
Маринка — это дочка Федорчуков. Надежда Семеновна, когда раздор получился, к бабушке в деревню её отправила.
С тех пор Надежда Семёновна иначе, как Отелло, своего мужа не называет. А тот не обижается и называет её Дездемоной. Вот и выходит, что если бы в суде подошли формально к такому делу, чего доброго, и разбили бы хорошую семью… Ну, давай подремлем, скоро рассвет.
На вокзал встречать семью Никита Иванович поехал вместе со мной.
Подошёл поезд. Из вагона вышла красивая, статная женщина, а за ней очень похожая на неё дочь.
— Ну, как ты тут жив, мой Отелло? Давай целуй как следует свою Дездемону.
Когда мы возвращались с вокзала, я спросил:
— Никита Иванович, так кто же вел тот процесс, о котором вы мне рассказывали?
— Судья вёл, — ответил он, пряча в пушистых усах улыбку. — Только он сейчас в Москве, в Министерство юстиции подвизается. А я в то время на металлургическом заводе работал. Судьёй меня всего три года назад избрали.
Совещание окончилось в девять вечера. Когда все встали с мест, начальник строительства подозвал к себе главного инженера Обухова:
— Павел Семёнович, прошу тебя задержаться, по одному делу надо пссоветоваться.
Павел Семёнович сел в просторное кожаное кресло. Закурил. «Видимо, какое-нибудь срочное поручение, — подумал он, с грустной завистью глядя на выходивших. — Эх, несуразно получается!»
