В гостиной, где накануне установили новую плазму, горел свет. Я автоматически завернула туда, щелкнула выключателем и уже собиралась выйти, когда вдруг услышала голос:
— Ну, вот… Один, да теперь еще и в темноте.
— Ой!
Свет моментально зажегся вновь.
— Не надо, ты права, в темноте лучше.
— Что… выключить?
— Да.
Я погасила свет и замялась на пороге.
— Извини, я не думала, что ты здесь…
Дэлл сидел на диване перед неработающим телевизором. Ничего не пил, не ел, просто сидел. Наверное, лучше уйти, не мешать, пусть подумает, о чем ему хочется.
— Спокойной ночи тебе. Только не сиди долго, а то уснешь здесь, шея устанет.
Он промолчал. Затем голова качнулась в мою сторону.
— Посиди со мной, Мег.
Мое дыхание замерло.
Как же давно он не называл меня Мег… Как же давно.
Не веря собственным ушам, я какое-то время стояла у порога, затем решилась — осторожно обогнула диван и присела на край.
Гостиная вновь погрузилась в тишину.
Невозможно было судить наверняка, но мне показалось, что Дэлл пьян, не просто под хмельком, а именно пьян. Может, поэтому он хотел избежать одиночества. Говорят, пьяному в тягость быть одному… Мне так и не довелось это проверить на собственном опыте: обычно я засыпала раньше, чем доходила «до ручки».
Какое-то время мы молчали; чтобы не мерзли босые ступни, я осторожно забралась на диван с ногами и откинулась на спинку. Короткий сон не прогнал усталость, скорее, усилил ее. Виски пульсировали слабой болью, глаза закрывались.
Хочет посидеть? Что ж, посидим… почему нет. Ночь длинная, выспаться успею.
В воздухе плавал невидимый отголосок грусти — его или моей? Не разобрать. Слишком много всего мы оставили позади себя.
Чернел перед глазами темный экран новомодной плазменной панели.
— Где ты достала их?
В прозвучавшем вопросе слышалось неподдельное любопытство; мне не нужно было объяснять, о чем шла речь.
— Купила.
— Но как? Я несколько раз пытался это сделать, предлагал баснословные деньги.
Я улыбнулась в темноту. Кто бы и мне объяснил, как и почему Рихарт продал их. Ведь не только из-за перехода.
— Не важно. Важно то, что они тебя порадовали.
— Очень. — Это слово прозвучало так мягко, что пальцы на моих ногах непроизвольно поджались. — Спасибо тебе.
— Пожалуйста, — ответила я просто и не стала больше ничего добавлять, смакуя возникшее в душе тепло, такое редкое и такое ценное.
Мы снова замолчали.
Ему хорошо и он одновременно грустит — странная смесь. Когда я так чутко научилась чувствовать этого человека? И зачем мне это умение? Скоро этот вопрос навсегда уйдет в разряд риторических.
Часов в поле зрения снова не нашлось — сколько сейчас? Три? Четыре утра? Ночь; два человека на разных конца дивана; комната, погруженная во мрак; и не предскажешь, какое слово прозвучит следующим. Какой странной, порой, бывает жизнь.
— Ты очень многое сегодня сделала: украсила все, пригасила поваров, я благодарен за это.
Я молча кивнула.
— И ты была отличной хозяйкой вечера.
Никем я не была. Просидела молча в углу.
Но комментировать свое мнение вслух не стала.
— Цветы, воздушные шары, шикарный стол… — Ему явно хотелось поговорить, а мне было приятно. Пусть говорит. — Еда, просто слов нет…
— Понравилась? Я столько раздумывала над меню.
В душе всколыхнулась гордость и немножко радости.
— Очень. И я нашел листок…
Дэлл повернулся ко мне; на его губах играла улыбка.
— Какой листок?
— Тот, что ты положила на дно коробки…
— Ой… — А ведь я совсем забыла про него. А теперь, когда вспомнила, начала нехотя давиться от смеха. — Ну, как же, я ведь обещала тебя однажды научить.
— Точно. Такой точной пошаговой инструкции по изготовлению петард я еще не видел.
Теперь рассмеялся и он, и этот смех что-то всколыхнул во мне, что-то очень важное. Дэлл впервые, с тех пор как я переехала в этот особняк, смеялся. Смеялся, как свободный, не скованный ничем человек. Радовался, находясь со мной в одной комнате.
Я застыла, впитывая непривычные ощущения.
Как невероятно… как трепетно… как чудесно…
И в этот момент я с кристальной ясностью осознала, что именно должна сделать дальше. Без раздумий, без времени на анализ, именно так — в порыве чувств. Осознала и замерла, предчувствуя шаг вперед, который совсем скоро сделаю, уже не смогу не сделать. Вот только дам себе еще минуту, всего одну-единственную минуту — возможность побыть с ним вдвоем, когда нам обоим так хорошо.
Внутри будто свалились оковы, и на сердце вдруг стало легко. Ну, конечно. Как же давно следовало это сделать…
— Я могу еще научить тебя изготовлению водяных бомбочек…
— Да ну?
— И делать дымовые завесы.
— О-о-о! Это уже серьезно.
— А могу перепортить все часы в доме, потому что постоянно забываю, как их припаять проводами…
— Тебе и не надо это помнить.
Он улыбался. Улыбался так тепло, что мне делалось все яснее: только свободный человек может быть счастлив. И никто, ни единая душа в мире, не вправе отбирать у него эту свободу. И тем более, прикрывать свои деяния «любовью».
Даже я.
Тем более я.
