Семестр закончился, вокруг было безлюдно. Я направился на филологический факультет, задержался у двери кабинета Гарри. Табличку с его именем сняли. Я потянул на себя дверь: комнату, похоже, никто не занял. В ней пахло затхлостью. Мебель была лишь та, что положена, — полки и фанерный письменный стол. Значит, Гарри после увольнения в июне 2008 года никто не замещал. Я стал выдвигать ящики стола. Два верхних были пусты. В третьем я обнаружил старую газету, на ней лежала статуэтка чайки. Я вздрогнул: что здесь делала эта статуэтка? Только я собрался ее забрать, как чуть не подскочил — за моей спиной раздался голос:
— Это мог бы быть ваш кабинет, Маркус.
Это был Дастин Пергол, декан филологического факультета.
— Я… я в гости зашел, — промямлил я.
— Вижу, — улыбнулся Пергол.
— Как поживаете, господин декан?
— Я уже не декан, я теперь ректор университета. Как видите, продвинулся по службе, но до вас не дотягиваю. Кому сказать, я вас в 1998 году чуть не отчислил, а вы теперь звезда американской словесности и гордость университета.
Пергол пригласил меня к себе на ужин. Я согласился — и оказался в очаровательном домике в кампусе. Познакомился с милой супругой Пергола и, должен признаться, провел весьма приятный вечер.
— Благодаря вашему “Дому писателей” университет Берроуза стал даже престижным, — поведал мне за ужином Пергол. — Многие студенты записываются на филфак в надежде пожить в Авроре.
— Я просто счастлив.
— А этот Эрни Пинкас, который обеспечивает связь с университетом, — он просто потрясающий.
— Это точно.
— Вы не с ним хотели повидаться в университете?
— Нет.
— Вы так и не сказали, что вас сюда привело. Вы кого-то искали?
— Да, самого себя.
Пергол не сдержал улыбки:
— Знаете, Маркус, я ведь предлагал вам совершенно всерьез: кабинет Гарри мог бы стать вашим. Почему бы вам не прочитать у нас курс писательского мастерства? Есть вакансия на осенний семестр.
— Мне надо подумать.
— Можно попробовать, на полгода. Чтобы понять, нравится ли вам преподавать. Мы, конечно, не Колумбия, но свое обаяние у нас есть. Да вы и сами знаете.
Я с лету принял вызов:
— Договорились, можете на меня рассчитывать!
Пергол от радости как-то странно вскрикнул, и мы скрепили договор рукопожатием.
Когда мне пришло время уезжать, он проводил меня до машины. И я наконец осмелился задать ему вопрос, который давно вертелся у меня на языке:
— Вы не знаете, как поживает Гарри Квеберт?
— Гарри Квеберт? Нет. Откуда мне знать?
— Ну мало ли. Я просто так спросил.
— Я пришлю вам проект договора по почте. А пока суд да дело, могу я сообщить прекрасную новость сотрудникам филфака?
— Разумеется.
Час был поздний, мне не хватило духу возвращаться в Нью-Йорк. Чтобы не ночевать в каком-нибудь подозрительном мотеле на обочине, я доехал до Бостона и снял номер в “Бостон Плаза”. Там решили мне угодить и поселили по высшему разряду, в необъятный номер, в котором я попросту потерялся. Я долго не зажигал свет, любуясь рекой Чарльз и видневшимся на горизонте Кембриджем.
Бостон, естественно, вызвал у меня в памяти Эмму Мэттьюз. В этом городе жили воспоминания о нашем романе — страстном, но продлившемся всего несколько месяцев. Как сказала бы моя мать, Эмма могла быть “тем, что надо”. Встретились мы с ней примерно за год до первых подземных толчков моего успеха: я тогда писал книгу и надеялся, что она сделает меня знаменитым.
— Как ваша книга, продвигается? — спросил Гарри, наливая мне чашку кофе у себя в кабинете.
— В жизни столько не писал.
— Название уже придумали?
– “Г как Гольдштейн”, — кивнул я.
— Звучит неплохо. Было бы любопытно почитать.
— Уже скоро, — пообещал я.
В тот день Гарри предложил мне сходить с ним на спектакль в главной аудитории — современную обработку “Вишневого сада” Чехова. Я оказался в первом ряду. Спектакль был отвратительный — актеры беспомощные, постановка хуже некуда. Отдышаться удалось только в антракте. Мы с Гарри выпили по стаканчику в баре, но когда пришло время снова идти в зал, я отправил его туда одного. Зрители рассаживались по местам, и скоро в фойе остались лишь двое — я и девушка с зелеными глазами, которая смотрела на меня.
Меня неудержимо потянуло к ней.
— Очень плохая пьеса, — сказала она.
— Чехов повержен! — возмутился я.
Она расхохоталась и протянула мне руку:
— Меня зовут Эмма.
— Маркус. Маркус Гольдман.
— Это ты Маркус Гольдман? — удивилась она.
— Мы знакомы? — поинтересовался я.
— Нет. Но профессор Квеберт рассказывал про тебя на семинаре.
— Неужели?
На миг я было подумал, что Гарри расхваливал мои заслуги. Но тут Эмма объявила:
— Ты мистер Пиписька.
Я был смертельно уязвлен. Семь лет назад я, студент первого курса, отличился на лекции Гарри Квеберта: объявил себя страстным поклонником минета. Дело было в самый разгар дела Левински, знаменитого скандала с пиписькой президента Клинтона. Тогдашний триумф едва не стоил мне учебы в Берроузе и с тех пор прилип ко мне как банный лист. Эмма, взглянув на мое расстроенное лицо, придвинулась ко мне и шепнула на ухо:
