– Врешь! Любишь теперь!
Она прыгнула на него так быстро, что Яков не успел оттолкнуть ее, она обняла его за шею и, с яростной настойчивостью, обжигая кусающими поцелуями, горячо дыша в глаза, в рот ему, шептала:
– Врешь, любишь, любишь. И я тоже – на! Ах ты, мягкий, Солененький мой…
Солененький – ее любимое ласкательное словечко, она произносила его только в минуты исключительно сильного возбуждения, и оно всегда опьяняло Якова до какого-то сладостного и нежного зверства. Так случилось и в эту минуту; он мял, щипал, целовал ее и бормотал, задыхаясь:
– Дрянь. Паскудница. Ведь знаешь…
Через час он сидел на кушетке, она лежала на коленях у него; покачивая ее, он с удивлением думал:
«Как быстро все прошло!..»
А она утомленно говорила:
– Озлилась я, хотела бросить тебя. Ты все хлопочешь о своих, хоронишь, а мне скучно. И я не знала: любишь ты меня? Теперь будешь крепче любить, ревновать будешь потому что. Когда есть ревность…
– Уехать бы отсюда, – устало сказал Яков.
– Да. В Париж. Я могу говорить по-французски.
Огня они не зажгли, в комнате было темно и душно, на улице кричали запасные солдаты, бабы, хотя было поздно, за полночь.
– Теперь за границу не уедешь, там – война, – вспомнил Яков. – Война, черт их возьми…
Женщина снова заговорила о своем:
– Без ревности только собаки любят. Ты посмотри: все драмы, романы – все из ревности…
Яков усмехнулся, вздрогнув:
– Хорошо выстрелил револьвер, пуля могла в ногу мне попасть, а вот только на брюках дырочка.
Полина сунула в дырочку палец и вдруг, всхлипнув, сказала с тихой, но лютой злобой:
– Ах, жалко, что ты не успел выстрелить в него! В тугой бы, в резиновый живот ему!
– Молчи! – сказал Яков, сильно тряхнув ее, но она продолжала, присвистывая сквозь зубы и все так же люто:
– Подлец! Как обругал меня! Какие вы все… Ничего вы не понимаете в женщине!
И, вздернув распухшие губы, показывая крепко сжатые лисьи зубы, она дополнила:
– Ведь если женщина изменила, это вовсе не значит, что она уже не любит!
– Молчи, говорю! – крикнул Яков и тиснул ее так, что она застонала:
– Ой, вот я чувствую, любишь! Яша, Солененький мой…
Он ушел от нее на рассвете легкой походкой, чувствуя себя человеком, который в опасной игре выиграл нечто ценное. Тихий праздник в его душе усиливало еще и то, что, когда он, уходя, попросил у Полины спрятанный ею револьвер, а она не захотела отдать его, Яков принужден был сказать, что без револьвера боится идти, и сообщил ей историю с Носковым. Его очень обрадовал испуг Полины, волнение ее убедило его, что он действительно дорог ей, любим ею. Ахая, всплескивая руками, она стала упрекать его:
– Почему ты не сказал мне об этом?
И тревожно размышляла:
– Конечно, это очень интересно – сыщик! Вот, например, Шерлок Холмс, – ты читал? Но ведь у нас, наверное, и сыщики – тоже негодяи?
– Конечно, – подтвердил Яков.
Отдавая ему револьвер, она захотела проверить, хорошо ли он стреляет, и уговорила Якова выстрелить в открытую печку, для чего Якову пришлось лечь животом на пол; легла и она; Яков выстрелил, из печки на них сердито дунуло золой, а Полина, ахнув, откатилась в сторону, потом, подняв ладонь, тихо сказала:
– Смотри!
В крашеной половице была маленькая, косо и глубоко идущая дырка.
– Как подумаешь, что туда ушла смерть! – сказала Полина, вздыхая, нахмурив тонко вычерченные брови.
И никогда еще Яков не видел ее такой милой, не чувствовал так близко к себе. Глаза ее смотрели по-детски удивленно, когда он рассказывал о Носкове, и ничего злого уже не было на ее остреньком лице подростка.
«Не чувствует вины», – с удивлением подумал Яков, и это было приятно ему.
Провожая его, она говорила, гладя бороду Якова:
– Ах, Яша, Яша! Так вот как, значит! Мы – серьезно? Ах, боже мой… Но этот подлец!
Сжала пальцы рук в один кулак и, потрясая им, негодуя, пожаловалась:
– Господи, сколько подлецов!
Но вдруг, схватив руку Якова, задумчиво нахмурилась, тихонько говоря:
– Постой, постой! Тут есть одна барышня, ах, разумеется!
Просияла и, перекрестив Якова, отпустила его:
– Иди, Солененький!
Утро было прохладное, росистое; вздыхал предрассветный ветер, зеленовато-жемчужное небо дышало запахом яблоков.
«Конечно, она это со зла наблудила, и надо жениться на ней, как только отец умрет», – великодушно думал он и тут же вспомнил смешные слова Серафима Утешителя:
«Всякая девица – утопающая, за соломину хватается. Тут ее и лови!»
Тревожила мысль о хладнокровном поручике, он не похож на соломинку, он обозлился и, вероятно, будет делать пакости. Но поручика должны отправить на войну. И даже о Носкове Якову Артамонову думалось спокойнее, хотя он, подозрительно оглядываясь, чутко прислушивался и сжимал в кармане ручку револьвера, – чаще всего Носков ловил Якова именно в эти часы.
Но прошло недели две, и страх пред охотником снова обнял Артамонова чадным дымом. В воскресенье, осматривая лес, купленный у Воропонова на сруб, Яков увидал Носкова, он пробирался сквозь чащу, увешанный капканами, с мешком за спиною.
