– Позвольте представить, – Дягилев сделал некий округлый и слегка небрежный жест, призванный, с одной стороны, обратить внимание присутствующих на предмет в платье, с другой стороны, подчеркнуть невеликую значимость этого предмета, – наша танцовщица Светлана Александровна Лисицкая, прошу, так сказать, любить, и все остальное…
– Здравствуйте, господа, – проговорила она ровным голосом, скользнув взглядом по лицам стоявших перед ней мужчин. Ни единый мускул не дрогнул на этом лице даже в тот миг, когда глаза ее встретились с глазами Загорского, да и сам действительный статский советник ничем не выдал своих чувств.
Из тех, кто присутствовал при этой безмолвной сцене, о происходящем мог догадываться только Ганцзалин, да и то не до конца. Совершенно непонятно было, что делать дальше, но, по счастью, Дягилев заявил, что он хочет угостить всех присутствующих в каком-нибудь приличном ресторане, потому что это кафе совершенно не подходит для людей со вкусом и непонятно, что здесь делает такой утонченный человек, как его старинный друг Нестор Загорский.
Решивши так, Сергей Павлович немедленно подхватил под ручку ошалевшего от его напора Марека и повлек за собой на заклание, словно того самого барана из кордебалета. Следом за ними деликатно устремился Ганцзалин, отделив, таким образом, их от Загорского и Лисицкой, которые воленс-ноленс остались теперь стоять лицом к лицу.
– Позволь предложить тебе руку, – после небольшой паузы сказал Нестор Васильевич.
Что-то дрогнуло в ее лице.
– Это лишнее, – сказала она сухо, и пошла чуть впереди, саженях в десяти от Ганцзалина, который, несмотря на свою деликатность, все-таки время от времени поглядывал назад, чтобы понять, что там происходит.
С полминуты они шли молча, и молчание это было невыносимо для обоих.
– Как ты поживаешь? – наконец спросил Загорский. – Или мне теперь следует говорить: как вы поживаете?
– Это неважно, говори, как хочешь, – отвечала она, глядя куда-то в сторону.
Чуть заметная невеселая улыбка скользнула по губам действительного статского советника.
– Так как ты поживаешь?
Поживала она в целом неплохо. Да, лучшие годы были позади, но поклонники еще помнили ее в сольных ролях и даже в кордебалете приветствовали так, как не всякую приму приветствуют. Вот и Дягилев предложил ей участие в своих сезонах, а это значит, что она будет танцевать рядом со звездами мирового балета. Может быть, все-таки станет примой.
Загорский, однако, так не думал. И дело было не в ее способностях – по таланту, пожалуй, она никому не уступит. Дело было в Дягилеве. Он недолюбливал балерин, терпел их только для дела, для всех этих богатых меценатов – любителей стройных ножек. Сергей Павлович искренне полагал, что будущее балета – за мужчинами-танцорами вроде Вацлава Нижинского. Взгляд этот был по-своему революционен: танцоры, которые раньше были почти что сценической мебелью, чем-то вроде подставки для партнерш, и которым доверялись только поддержки, должны были, по мысли Дягилева, занять главное место на балетной сцене.
Конечно, когда речь шла о мировых знаменитостях вроде Анны Павловой или фаворитках венценосных особ вроде Кшесинской, тут импресарио вынужден был терпеть, но заниматься сравнительно молодыми и не слишком известными танцовщицами было совершенно не в его духе. Использовать их в своих целях – это пожалуйста, но и не более того. Если он не обожал балерину или танцовщика, как свое собственное дитя, он использовал человека, выжимал его досуха и выбрасывал вон, не думая, что когда-нибудь так же поступят и с ним самим. Духи-покровители искусства мстят за пренебрежение к своим любимцам и мстят жестоко. Впрочем, говорить это Сержу было бы бессмысленно, он слушал только себя.
Можно было бы, конечно, замолвить перед ним словечко за Светлану, но это был бы пустой труд. Нежность и доброту она сочетала с необыкновенной гордостью и ни от кого не приняла бы помощи – тем более, от Загорского.
Ничего этого, разумеется, действительный статский советник не сказал, просто молча шел по пятам за Лисицкой и глядел в ее идеально прямую балетную спину.
– Ну, а ты? – наконец сказала она, не оборачиваясь. – Все так же в своих детективных делах по самые уши?
Загорский усмехнулся. Она нашла очень точное определение: по уши в делах, это то самое состояние, в котором он пребывает, причем пребывает безостановочно.
– А как все остальное? – спросила она безразличным тоном.
Он пожал плечами. Под всем остальным она, вероятно, разумеет его личную жизнь? Если так, то тут ему гордиться нечем. Он живет практически как монах, но не в том смысле, как это разумеет Дягилев, а в буквальном.
– И жениться ты, конечно, не собираешься? – спросила она все так же безразлично.
Нет, жениться он не собирался. Светлана прекрасно знает, что он бы давно женился, если бы имел такую возможность. Но его профессия…
– Ах, Боже мой, – воскликнула она с досадой. – Опять ты про свою профессию! Но кроме профессии есть же еще и жизнь, жизнь! А жизнь случается только однажды, почему ты не хочешь этого понять?
