Случайно, видно, у нее это получилось, но от рассказа о льющейся крови, пусть и «для химзаводов», как-то жутковато.
И еще, и еще, и еще — нескончаемый поток слов, строк, к поэзии никакого отношения не имеющих. Будто сама себя убеждает и убедила!
Так она прославляла «героику» подневольного труда.
Однако в письме Любови Юльевны А. П. Семенову-Тян-Шанскому слышится ее прежний голос: «2.Х.1933. …Хочется дать о себе весточку. Не могу победить этого желания, вспоминая счастливое прошлое. Обо всех неожиданных трагических событиях, постигших меня и мою семью, Вы, вероятно, слышали. Касаться их не буду и не могу. Раны не заживают. Хочу написать о настоящем времени… Я нахожусь в Кривякине (около Воскресенска), в 2 ½ часах езды от Москвы… Работаю, как работала и на Потьме, в качестве телефонистки на коммутаторе… Здесь, в Кривякине, управление лагеря… Строим мы железную дорогу. Работы, вероятно, хватит на год, если не больше. Кроме основной работы я с первого дня пребывания в лагере (с 21 июля) занята культработой. Не было ни одного спектакля, ни одного концерта, в которых бы я не участвовала… Постановки оформляются очень тщательно, так как есть и художники, и декораторы, и всевозможные технические силы. Были такие постановки пьес, как “Рельсы гудят”, “Наша молодость”, “Альбина Мегуровская”, оформление которых было не хуже, чем в Москве или Ленинграде… В концертах я исполняла свой эстрадный репертуар (в одиночке я вспомнила 140 вещей, которые помню наизусть). Много читаю Пушкина и однажды прочитала всего “Медного всадника”…
Здесь трудно с книгами. Хотелось бы побольше читать.
Мой адрес: п/о Кривякино Московской обл. Лагерь ОГПУ. Управление. Телефонистке Л.Ю. Моор.
Может быть, напишете несколько слов о себе. Буду очень счастлива».
Получила ли Любовь Юльевна ответ на это свое письмо — неизвестно.
В это письмо было вложено стихотворение:
В этом же 1933-м у дочери Вильяма Рудольфовича Моора Анжелы Вильямовны Барабановой родился сын. Ребенка назвали в память деда — Вильямом.
Срок Любови Юльевне скостили — вышла на волю не через три, а через два года. Правда, в 1935-м их с сыном Георгием как дворян выслали из Ленинграда. «Из нашего дома, — вспоминала Любовь Юльевна, — выслали шесть семейств, а когда мы через два дня сели в вагон, то весь поезд оказался переполненный коренными ленинградцами, отправленными на пять лет в Оренбург без предъявления какого-либо обвинения».
Окончательно вернулись они в Ленинград только в 1959-м.
