— Слава Тебе Господи! Слава Тебе... Не выдали отца родного басурманам.
Странно было слышать двадцатилетнему Раевскому именование себя отцом родным со стороны огромного пожилого солдата.
В свои четверть века полковник Раевский выглядел юношей, и даже вроде бы юношей излишне изысканным, несмотря на уже солидный опыт караульной казачьей жизни и жизни походной, в которой старался все тяготы нести наряду со всеми своими солдатами, по-возможности стараясь ничем не выделяться. Это вызывало порою скользкие нарекания и шутки со стороны других офицеров. Несмотря на свой богатый походный опыт и умение держаться с солдатами почти на одной ноге, в простом общении он выглядел так, что никто не мог встать с ним на одну ногу. Что-то в Раевском было заставляющее чувствовать, что с ним нельзя общаться просто так, указывающее на то, что человек он всё же несколько необычный. Не то он умнее, не то обходительней, не то деликатней, не то прямей и резче других. Это также не всем было по плечу, не всех удовлетворяло, а многих не просто раздражало, но настораживало. Такие люди, вполне, естественно, приемлемые в нормально, хорошо воспитанном обществе, в среде ханжей и ловеласов, среде случайно ухвативших «место под солнцем» рано или поздно вызывают отторжение.
И ещё одно странное впечатление от Николая Раевского. Оно заметно было с детства и сохранилось до седин: производил он со стороны порою впечатление музыканта, какого-то серьёзного, возвышенного сочинителя, который сам исполняет свои произведения. В детстве он производил впечатление мальчика, слушающего неслышные для других, но доносящиеся до него звуки клавикордов. Он даже иногда замирал среди своих детских игр в богатом, но строго обставленном доме своего дяди графа Самойлова, который был его фактическим воспитателем. Прервёт мальчик свои тихие игры и вслушивается во что-то, в какую-то вроде бы мелодию, доносящуюся издалека. Повзрослев, он стал похож на пажа, спокойного и обходительного пажа в парике и в голубом камзоле и в синих узких панталонах. Этот паж, казалось, вышел из какой-то таинственной комнаты, где еле слышно бьют часы, а на прозрачно светящихся хрустальных деревьях сидят молчаливые белые птицы с длинными, свисающими к полу хвостами. Там он играет на своём странном инструменте с лиловыми клавишами, в то время как ноты плавают в воздухе. Он и впрямь был молчалив в этом возрасте, и трудно было представить, что он состоит в гвардейском полку, а со временем станет умным и бесстрашным генералом.
Со временем... Со временем этот отзвук душевной обособленности с долей некоторой изысканности в нём сохранится во всех обстоятельствах боевой жизни. И какая это великая потеря, что такой человек не был допущен к государственной жизни, что, впрочем, характерно для России всех времён её тысячелетнего бытования, за исключением редких и кратковременных периодов».
Олег умолк, но продолжал ходить по житнице, а шаги его сделались совершенно бесшумными. За окнами усиливался мороз, стёкла покрывались узорами. Но сквозь узоры ещё видно было, как по двору независимо и кокетливо ходит косуля, а Лепка, полувысунувшись из будки, лежит, положив голову на вытянутые лапы, и задумчиво прикрыла веки с длинными заиндевевшими ресницами.
Олег сел за стол, положил руки на столешницу и, слегка вскинув голову, стал смотреть в потолок, как бы что-то вспоминая не то из прошлого, не то из настоящего. Руки его с длинными музыкальными пальцами замерли на столешнице. И казалось, что они уснули. Потом пальцы его стали медленно оживать и приобретать какое-то внутреннее звучание. Вот они приподнялись, приподнялась ладонь, руки заколыхались над столом и стали двигаться, как бы трогая какую-то невидимую клавиатуру. Его пальцы осторожно двигались по невидимым клавишам, и какая-то музыка светилась на его лице с полузакрытыми глазами. Мороз неторопливо заковывал окно, и горящие свечи всё явственнее высвечивали на окне узоры. Узоры тоже неторопливо распространялись по стёклам, как бы зажигая там множество новых и новых огней.
Наташа сидела молча, приспустив веки. Руки её тоже лежали на столе, их пальцы тоже были длинны и музыкальны. Но оставались они неподвижны и беззвучны, а может быть, были просто наполнены музыкой Олега и целиком жили в ней.
Сколько это длилось, трудно сказать. Этот странный концерт, когда звуки появляются, живут, исчезают, неслышно продолжая звучать в пальцах, губах, бровях и ресницах тех, кто их внимательно слушает, кто им сосредоточенно внимает.
Потом Олег убрал руки со стола. Он встал и опять принялся ходить по комнате. Наташа осталась за столом сидеть и держать руки на столешнице.
