О соперничестве оперных примадонн ходят легенды – иногда забавные, иногда – пугающие. Но теперь от этого соперничества повеяло преступлением… Бутафорский кинжал заменен настоящим… Прожектор падает внезапно – и приземляется удивительно точно… У гильотины не срабатывает стопорное устройство – и ее лезвие приносит смерть… Слишком много подозреваемых. Слишком много мотивов. Слишком трудно будет найти убийцу!..
Мир – большой театр.
Боковой свет рельефно выделял обнаженные тела, валяющиеся на земле. Из зияющих ран вытекала густая липкая кровь. В этом нагромождении белеющих трупов временами шевелились рука, кисть, нога, ступня. Головы с оскаленными, словно заглатывающими последний глоток воздуха, ртами иногда скатывались то по одну, то по другую сторону. Плотная завеса дыма, окутывая безжизненные тела, закрывала задний план. Дым пожарища перемешивался с равнодушным туманом.
Конец резни. Добыча смерти. Следы позора, бесчестия. Свет высоко поднятых факелов разрывал тяжелые, низко нависшие тучи, уже начинавшие покрывать месиво из изрубленных человеческих тел. Под победные звуки фанфар к нему подходили солдаты. Луна, неожиданно выпутавшаяся из серых туч, освещала их. Под ее лучами цвета слоновой кости поблескивала медь кирас, наконечников пик, Щитов. Гремели трубы. От этого зрелища задрожала женщина, притаившаяся в не тронутом светом кусочке тьмы.
– Можете оставить сдачу.
– Благодарю вас, мадемуазель.
Шофер-азиат – без возраста, говорящий без акцента – бросился открывать заднюю дверцу серого с металлическим отливом «мерседеса». Прежде чем выйти, Эрма поправила черные очки в широкой оправе, пониже опустила поля шляпки и подняла воротник своего норкового манто. Сдача, наверное, оказалась немалой: об этом свидетельствовала преувеличенная услужливость шофера. Никогда она не знала, сколько нужно давать на чай. Ну что за ужасное наказание, эти чаевые! Однако из малодушия она никогда не увиливала от них. Возникавшее у нее неприятное чувство не было связано со скупостью. Просто в этом общепринятом и ожидаемом акте ей виделась унизительная милостыня, проявление лицемерного милосердия, которое сильно ее коробило.
– Счастливо оставаться, мадемуазель.
– Всего хорошего, месье.
Хорошо еще, что этот молодчик оказался настолько тактичным, что не заговорил с ней. Или это за отдельную плату? Страсть к деньгам – болезнь? А впрочем, зачем забивать себе голову подобными мелочами в такой день? Опустив голову, она вошла в пустынный двор. Сзади раздались тяжелые шаги бегущего мужчины. Не оборачиваться. Это может быть опасным. Если повезет, она дойдет до входной двери раньше преследователя.
– Ваша сумочка, мадемуазель. Вы забыли сумочку.
– О, мне очень жаль.
– Ничего страшного. Такое часто случается.
В знак благодарности и извинения она слегка улыбнулась. Рыться при нем в сумочке – было бы грубовато. Придется проявить доверчивость. Выбора у нее не было.
Когда она входила в пустой холл, с улицы послышалось тарахтение мотора отъезжающего такси. Не отвали она такие щедрые чаевые, не видать ей своей сумочки. Это уж точно. Катастрофа чудом миновала ее. Она сильно вздрогнула, услышав в пустынном холле застенчивые слова приветствия консьержа, протягивающего ей ключ. Незнакомый вроде. Возможно, сменщик. Решительно сюда может проникнуть кто угодно. Любая женщина может подделаться под нее. Мысль эта лишь на мгновение мелькнула и тут же пропала – такой обезоруживающей была улыбка молодого человека, откровенно восхищавшегося ею. Не хотелось его разочаровывать. Она только благодарно кивнула, затем повернула налево, толкнула двустворчатую дверь и направилась к лифтам.
Одна кабина уже была внизу. Она нажала кнопку четвертого этажа и, поднявшись, решительно зашагала по немыслимому лабиринту коридоров и переходов. Высокие каблучки звонко постукивали по вощеному паркету: она любила ставить такие звуковые печати. В разных местах они звучали по-разному. Для развлечения она закрыла на ходу глаза, ориентируясь лишь по стуку собственных каблуков. Ей вовсе не нужно было отсчитывать шаги – достаточно было слышать их. Вставила ключ, повернула его в обратном направлении. Такая особенность нравилась ей: поворот ключа против часовой стрелки являлся своеобразным знамением, посвящением перед входом в ее царство. Сезам, откройся!
Дверь жалобно скрипнула. Закрыв ее за собой, она задвинула щеколду. Так надежнее, никто не побеспокоит. Здесь было ее убежище.
Она положила сумочку на скамеечку, обитую, как и вся другая мебель в комнате, красным бархатом, проверила ее содержимое и не спеша, палец за пальцем, сняла свои черные кожаные перчатки. У нее оказались удивительно длинные и тонкие, очень выразительные кисти.