Кольцова не могла не волновать информация, поступавшая из Советской России. Эта информация, в основном, приходила от людей, которым удалось бежать из страны, находившейся под властью большевиков. Под влиянием их рассказов и своих личных впечатлений Кольцов пишет очерк-размышление «Семь Петербургов». На этом «эссе» лежит отпечаток растерянности и смятения, которые в тогда царили в Киеве. Надо вспомнить обстановку в городе после бегства гетмана, возвращения Петлюры и возможного прихода большевиков. И не удивительно, что размышления Кольцова обратились к покинутому им Петербургу, некогда блестящей столице огромной империи, а ныне — опустевшему, голодному, скованному страхом городу.
Было несколько Петербургов и все разные.
Петербург Невского проспекта. Шумный, гудящий, плоский. Он сдержанно дышал с десяти утра до десяти вечера. Лошади четко выбивали историю своей жизни на деревянных торцах мостовой. Трамваи с трусливым скрежетом цеплялись железными руками за проволоку наверху. Вечером густой несчастной вереницей выходили проститутки соперничать яркостью губ с папиросными красавицами на больших плакатах. Одинокие люди наклонялись к незнакомым женщинам и со значительными лицами говорили неумные вещи. Из подъезда Николаевского вокзала выходили перепуганные приезжие и кланялись конному истукану предпоследнего царя. Посередине улицы шли манифестации людей, прославлявших Сильнейшего.
Этот Петербург Невского проспекта одно время называли Петроградом. Хорошее название для него!
Были еще Петербурги. Петербург Выборгской стороны и Охты — потный, измученный и закопченный город. Город гудков, железных балок и ругательств.
Петербург Васильевского острова — крепкий и грубоватый, немного провинциальный. Там водились в изобилии французские булки, мелкие чиновники с протертыми тужурками, твердолобые профессора, предпочитающие проверенные теории необоснованным гипотезам, и много-много студентов, отдававших симпатии этим самым презренным гипотезам.
Петербург Троицкой улицы. Модисток и дамских парикмахеров. Бесчисленных мадам Ольга, Анет, институтов красоты и перчаточных магазинов. Здесь бродили тихие и строгие модницы в узких юбках и с крашеными губами. Здесь торговали накладными косами, вставными челюстями и духами из Парижа. Здесь стоит большой и сонный дом Толстого с гулким проходным двором, по которому ходят на цыпочках…
Петербург Кирочной и Сергиевской улиц. Тихий, как губернаторская приемная с шуршанием шелковых платьев и автомобильных шин…
Петербург Летнего сада и всех больших и маленьких садов и парков, где от десяти до часу дежурили няньки и младенцы, от часу до трех — гвардейцы и дочери инженеров, а от пяти до семи — неудачные самоубийцы…
Петербург Садовой улицы — с лабазниками, грязными фартуками, меняльными конторами и суетой на мокрых тротуарах…
Их было много, чужих, непохожих маленьких городов, так цепко слитых в одно и проросших насквозь друг друга. И было любо перебегать в Петербурге из одного города в другой, с одной улицы на другую и преображаться новой жизнью в этом сложном клубке суетного, интересного несчастного города.
…Мы много воевали, потом стали ходить с красными флагами, и кричали, и радовались, и стреляли в друг друга. А все семь Петербургов вдруг сразу быстро и жутко стали умирать.
Сначала замер, притих Петербург Кирочной улицы. Его квартиры опустели, автомобили его обитателей забыли дорогу к Кюба и на Стрелку и стали ездить по другим, совершенно новым дорогам.
Поперхнулись и как-то сразу умолкли гудки на Выборгской стороне, и фабричный Петербург тоже тихо и бесславно умер. А за ним чередой ушли в прошлое и прочие Петербурги.
Теперь в октябре, к годовщине Третьей Революции, совсем мало осталось от семи старых Петербургов. Честным паломником я посетил руины.
Они перемерли почти все семь… Невский проспект долго не хотел сдаваться. В черных впадинах закрывшихся хлебных лавок он поселил магазины «восточных сладостей». Предприимчивые фанариоты совали в голодные петроградские рты рахат-лукум и халву. Потом сладкие греки сразу исчезли, как дым, и на их местах водворились комиссионные конторы. Петербуржцы распродавали свой скарб… Теперь только мертвые лошади, распростертые на мостовой, вперяют холодный взгляд в «комиссионные» выставки.
Летний сад остался. Он решил держаться до конца, упрямый старичок! Младенцы с няньками остались, хотя младенцы стали похожи на старичков, а няньки — на великомучениц. Гвардейцев Летний сад заменил красногвардейцами. Неудачные самоубийцы остались. Их стало гораздо больше — разве жить в Петербурге не значит теперь медленно и неудачливо самоистребляться?
Как странно! Троицкая улица осталась жива. Я видел — там еще хлопают двери. В окнах модных магазинов видны живые лица. Тонкие фигуры в высоких сапожках перебегают из парикмахерских в корсетные. Троицкая решила во что бы то ни стало красить губы!
