Так начинается набор высоты. Земля уходит все дальше и дальше. Дома, деревья непривычно поворачиваются верхней своей стороной, как бы валясь навстречу самолету.
И учлет только теперь замечает, что он без учебника и подсказки сам поднял в воздух девятьсот килограммов дерева, железа, проволоки, хитро скомпанованных в летательную машину. Ему хочется подольше побыть наедине с этим весело урчащим мотором, с зеркальными солнечными бликами на лакированных крыльях.
Но на земле, запрокинув голову, стоит инструктор. Он уже видит, что подошло время первого разворота, и кричит, сложив ладони рупором, словно его можно услышать: "Разворот! Разворот, говорю тебе! Чего зазевался? Ага! Так, хорошо. Стой, ногу передал... убери, убери левую... Правильно..."
Трудно оказать, кто больше волнуется в этом первом самостоятельном полете - инструктор или ученик!
После посадки, если она хороша, инструктор пожимает руку ученику и поздравляет его. И будь инструктор даже самым скупым на слова человеком, он постарается найти фразу, которую потом долго, может быть всю свою жизнь, будет помнить ученик: ведь это первый в жизни полет, начало летной биографии!
Пройдут годы, ученик может стать Чкаловым или Покрышкиным, облетает половину земного шара, но запомнит день и число, когда он вылетел на учебном самолете, и запомнит фамилию инструктора, который "вывез" его.
Ни Полбин, ни его товарищи тогда не думали об этом. Они были поглощены одной заботой: выпустить всех закрепленных за ними курсантов, сделать летчиком каждого из них.
Звонарев считал, что ему попались самые неудачные "студенты", как он называл своих подопечных. То одного, то другого он зачислял в категорию "пиджаков" и нередко жаловался по вечерам, когда три инструктора собирались вместе (они жили теперь в большом новом доме, каждый занимал комнату с дверью, выходившей в общий коридор).
- Видали моего Корочкииа? Высокий, нескладный такой, торчит в кабине, так что я все время боюсь, как бы его встречным потоком не переломило. Зажимает и все.
- Что зажимает? - спрашивал Котлов, предвкушая очередную вспышку товарища.
- Ну вот, тебе еще объяснять! - немедленно "заводился" Звонарев. - Ручку зажимает, не критику. Только скажу "передаю управление", чувствую: вцепился он в нее, как девушка на качелях. Сейчас, думаю, скажет "а-ах!" - и в обморок. А машина то боком, то на хвост, то на крыло валится, ровно товарищ Данный после второй полулитровки. Я дергаю, а он не выпускает, пока не заорешь на него с упоминанием святых.
- А ты не ори, - назидательно говорил Котлов и указывал на облицованную листовым железом печь. - Если невозможно терпеть, копи до вечера и на ней испытывай свою систему словесного воздействия. Она любое количество святых выдержит.
- А что? - хорохорился Звонарев. - Я из этой печки скорее летчика сделал бы!
Полбин редко принимал участие в таких спорах. Он слушал товарищей, а сам перебирал в уме своих учеников. У него тоже были "трудные", требовавшие от инструктора большого терпения и выдержки. Особенно долго пришлось возиться с одним белобрысым пареньком из Белоруссии. На земле он производил впечатление самого смышленого и расторопного: никто не мог лучше, чем он, ответить на все вопросы теории полета, объяснить действие рулей управления, разобрать устройство пилотажных приборов. Но в воздухе, как только Полбин передавал ему управление, Буловатский (так звали паренька) становился деревянным. Все заученные правила вылетали из его головы, он терял координацию движений и только крепко зажимал ручку. В зеркале, укрепленном на стойке самолета, Полбин видел его искаженное лицо с остановившимися глазами и тотчас же вспоминал слова Рубина, которому рассказывал об этом курсанте: "все признаки скованности".
- Может быть, отчислить, а? - спросил его однажды Рубин после очередного доклада о невыполненной Буловатским задаче. - Вы знаете, это ведь явление уже изученное и имеет свое название: скованносгь движений. Это непреодолимо, верьте моему опыту.
- Но он у меня по теории и по знанию матчасти лучший в группе, неуверенно возразил Полбин.
- Ну и что же? - Рубин потер рукой бритую голову. - Вы грамоте учились? Полбин удивленно вскинул глаза.
- Учился.
- Пишете без ошибок?
- Кажется, да.
- И грамматические правила знаете? Ну, там - правописание безударных гласных, шипящих, склонение существительных, спряжение глаголов...
- Основные помню, - ответил Полбин, все больше недоумевая.
