Направив бумаги Мансурова в ОМДС, колониальные чиновники, очевидно, надеялись не только на помощь в переводе, но и в целом на экспертную оценку предоставленных материалов. По мнению Роберта Круза, муфтият в Уфе был не просто ведомством, которое осуществляло надзор за различными делами мусульман. ОМДС выполняло важнейшую государственную функцию, борясь с различными «ложными учениями» и нововведениями в религиозной и правовой жизни мусульман[298]. Такая деятельность позволяла поддерживать стабильность и социальный порядок в государстве[299]. Означает ли сказанное, что империя и ОМДС легко находили пути для взаимопонимания и диалога[300], тем самым вырабатывая какую-то однозначную и последовательную позицию, включая вопросы, связанные с суфизмом? Или ситуация носила куда более сложный характер и положения работ Р. Круза и Дж. Мейера требуют серьезного пересмотра?[301] Возможно, что именно дело Мансурова и другие материалы позволят нам прояснить некоторые детали этой проблемы.
Как показывают разные источники, позиция муфтията по отношению к тем или иным религиозным практикам, которые чиновники и даже сами мусульмане, адресовавшие свои петиции к имперским властям, называли «опасными нововведениями», «новыми магометанскими учениями» и пр., могла быть достаточно гибкой и непоследовательной. ОМДС получало множество петиций и писем мусульман, с просьбами урегулировать их споры и разногласия, выступить гарантом шариата. Чтобы разобраться с таким диапазоном различных проблем, муфтий и казии, конечно, не могли апеллировать только к каким-то однообразным и формальным заключениям. Выпуская фетвы и заключения по ряду вопросов, они опирались на широкий спектр правовых дискуссий ученых мусульманского мира, учитывавших разнообразие шариата и специфику тех или иных интерпретативных подходов (
Получив материалы на арабском, персидском и татарском языках, принадлежавшие Мансурову, ОМДС не уклонилось от их перевода и рассмотрения. Было установлено, что среди бумаг есть такие, смысл которых сводится к тому, чтобы собрать людей в одном месте и, прочитывая стихи, «сбивать с рассудка и подвергнуть пустым мыслям»[307]. К такого рода текстам были приложены печати от разных лиц. Эти печати, по мнению членов ОМДС, свидетельствовали, что данные люди принимают «учение» Мансурова. Парадоксальным оказалось лишь то обстоятельство, что там была печать самого оренбургского муфтия Габдулвахида Сулейманова. Все это в итоге могло привести к непредсказуемым последствиям – сложно было предугадать, как на это отреагирует колониальная администрация и какие в итоге будут приняты меры по отношению к деятельности самого ОМДС. Поэтому муфтият не стал медлить с ответом и поспешил уведомить исполняющего обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов К. К. Гутковского, что печать и почерк муфтия фальшивые. Подделкой объявлялось также и письмо, адресованное Мансуровым Г. Сулейманову[308]. К сожалению, оригинал письма или его копию не удалось обнаружить среди следственных материалов. Не исключено, что корреспонденция была уничтожена людьми из окружения муфтия[309] или кем-то из предусмотрительных чиновников[310].
