Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи полностью

Заключение, сделанное муфтиятом, было очень поверхностным по своей форме и тенденциозным по содержанию. Оно не разрушало версий чиновников об опасности «нового магометанского учения», но в то же время не предоставляло колониальной администрации каких-то важных и убедительных доказательств для организации новой репрессивной кампании против мусульман. Здесь мы имеем дело скорее с прагматической гибкостью и умением брать на вооружение ту часть системы колониальных знаний (бюрократический язык, понятийно-категориальный аппарат и пр.), которая необходима для защиты собственных интересов, чем попыткой разобраться во всех обстоятельствах этой истории. ОМДС не стало прикладывать каких-либо усилий, чтобы объяснить чиновникам специфику взаимоотношений между Мансуровым и его мюридами. И это неудивительно: многие мусульмане, включая муфтиев и казиев ОМДС, были последователями крупных суфийских шейхов, обучались в Бухаре, Самарканде, Кабуле и других центрах исламской учености[311]. Такая связь в ряде случаев носила не только духовный характер (традиции передачи религиозного знания, особенности культовых практик, паломничество к местам захоронения особо почитаемых святых и пр.) – суфийские шейхи могли оказывать прямое влияние на деятельность ОМДС, например, лоббировать интересы определенных групп и лиц, стремившихся занять ключевые позиции в этом учреждении. Так, в 1849 году имам шестой мечети города Казани Мухаммадвафа б. Фазыл б. Сайфулла был избран казием ОМДС. Несколько месяцев спустя его сместили. Однако благодаря усилиям шейхов Шарафэтдина б. Зайнэтдина[312] и Нигматуллы б. Биктемира ал-Эстерли Мухаммадвафа б. Фазыл б. Сайфулла вновь был избран казием[313]. Таким образом, суфийские деятели и ОМДС взаимодействовали друг с другом с помощью таких механизмов и моделей, которые не всегда были понятны государству.

Материалы, отправленные в ОМДС, надолго там не задержались. По прошествии нескольких месяцев учреждение ставило в известность колониальную администрацию о том, что не может справиться с переводом всех бумаг, так как имеет только одного переводчика, а объем делопроизводства очень большой[314]. В этом ответе угадывалось стремление избежать дальнейшего участия в экспертной деятельности путем апелляции к типичным бюрократическим причинам и полностью отдать инициативу в руки региональных чиновников. Этот подход не был новым для самого ОМДС. Нечто подобное произошло в истории, которая оставила такой же глубокий архивный след, как и дело Мансурова. Это следствие над ишаном Зайнуллой Расулевым, который в 1872 году после своего возвращения из хаджа обвинялся в распространении «недозволенных новшеств»: громкий и коллективный зикр, совместное празднование татарами и башкирами мавлюда, ношение четок, вывешивание внутри домов и мечетей шамаилей (написанных каллиграфическим почерком на бумаге, стекле или вышитых на ткани айятов и сур из Корана, имен-эпитетов Аллаха и др.)[315]. Адресуя это дело на экспертное заключение в ОМДС, власти так и не добились от учреждения сколь-нибудь строгого обвинительного заключения. Муфтий и казии попытались заставить Зайнуллу Расулева покаяться в своих «погрешностях» и обязали его «под строжайшей ответственностью учение тариката с нарушением буквального смысла шариата в медресах и богомоление в мечети не распространять»[316]. Такие выводы чиновники нашли неприемлемыми: они стремились придать этому делу политический характер. Решающую роль здесь, по всей видимости, сыграло мнение уфимского губернатора С. П. Ушакова, предложившего выслать ишана в отдаленные северные или дальневосточные регионы империи[317]. Проводя некоторые аналогии между делом Мансурова и историей Зайнуллы Расулева, мы вместе с этим не стремимся утверждать, что неопределенность позиции, конформизм и бюрократизм были главными стратегиями взаимодействия между ОМДС и чиновниками. В ряде случаев мнение муфтията шло вразрез с настойчивостью местных властей, стремившихся использовать слухи и интриги среди мусульман для того, чтобы сфабриковать громкую политическую историю. Так, практически одновременно с делом Мансурова в Казанской губернии расследовалась еще одна история – конфликт между Таджэтдином Мажитовым, имамом одной из деревень Тетюшинского уезда, и Абдуллатифом Алкиным, муэдзином из Свияжского уезда. Основная канва этих событий, как и в случаях Мансурова и Зайнуллы Расулева, вращалась вокруг обвинений в распространении «лжеучения», введения в религиозную практику новых обрядов, которые якобы не соответствуют шариату, и т. д. Так или иначе, разбирательство, происходившее в 1857–1861 годах и привлекшее внимание не только региональных чиновников, но и министра внутренних дел С. С. Ланского, не свелось к каким-либо жестким репрессивным мерам – аресту и ссылке. Определяющую роль в этом деле сыграло ОМДС, которое смогло убедить чиновников, что в основе этой истории лежат личные мотивы и интриги, а не политическая составляющая[318].