Как и было условлено, а точней, приказано в записке, ровно в 19–30 я уже стоял у театра Авиньон. Театр этот славился на весь Лондон, причем не только своей красотой, поспорить с которой было просто невозможно, но и своей престижностью. В Авиньон каждый день, а точней вечер, стекалось огромное количество народу. И, конечно же, не простого, а самого что ни на есть изысканного и утонченного. Оно и понятно, ведь стоимость одного билета в этот театр, причем, сразу оговорюсь, не на самое лучшее место, составляла примерно две месячных зарплаты обычного лондонского трудяги.
Итак, как я упомянул, театр поражал своей красотой. Это было очень большое строение, которое по роскоши своей мало чем уступало даже дворцу Ее Величества. В летнее время территорию театра украшали еще множество фонтанов и, конечно же, совершенно роскошный сад с большим количеством аллей и клумб. Но так как сейчас уже шел ноябрь, и улицы были покрыты небольшим слоем снега, то ничего подобного видеть не приходилось.
Ровно в 19–45, то есть с опозданием на 15 минут, как и положено приличной даме, подъехала мисс Стоун. Да, Маргарет была именно той женщиной, влюбляться в которую можно было снова и снова. Вот и в этот раз ее блеск и красота буквально ослепляли и затмевали мой разум.
– Добрый вечер, мистер Болт, – сказала она, выходя из повозки, – я рада, что Вы приняли предложение скрасить мой вечер.
– Я не мог его не принять, это большая честь и счастье для меня.
– Я знала, что Вы не сможете мне отказать, – ответила она, тихо рассмеявшись, – ну что, пойдемте? Время не ждет.
– Конечно, пойдемте.
– Зайдя в помещение театра, мы оставили верхнюю одежду в гардеробе и последовали в зал. Надо сказать, что внутри театр поражал совсем не меньше, а возможно, даже и больше и своей архитектурой, и дорогой отделкой, и просто общей атмосферой роскоши и необычайной помпезности. Пройдя в зал и усевшись на наши места, мы мило переглянулись и стали внимательно созерцать происходящие на сцене действа. Буквально через пару минут, когда зал наполнился сосредоточенной тишиной, тяжелый бархатный занавес открылся, и на сцене предстала темная комната, посередине которой в кресле сидел человек весьма грустного и усталого вида. Подняв взгляд и направив его на зрительный зал, человек продекламировал:«Я богословием овладел,
Над философией корпел,
Юриспруденцию долбил
И медицину изучил.
Однако я при этом всем
Был и остался дураком.
В магистрах, в докторах хожу
И за нос десять лет вожу
Учеников, как буквоед,
Толкуя так и сяк предмет.
Но знания это дать не может,
И этот вывод мне сердце гложет,
Хотя я разумнее многих хватов,
Врачей, попов и адвокатов,
Их точно всех попутал леший,
Я ж и пред чертом не опешу, —
Но и себе я знаю цену,
Не тешусь мыслию надменной,
Что светоч я людского рода
И вверен мир моему уходу.
Не нажил чести и добра
И не вкусил, чем жизнь остра.
И пес с такой бы жизни взвыл!
И к магии я обратился,
Чтоб дух по зову мне явился
И тайну бытия открыл.
Чтоб я, невежда, без конца
Не корчил больше мудреца,
А понял бы, уединясь,
Вселенной внутреннюю связь,
Постиг все сущее в основе
И не вдавался в суесловье».
Конечно, как человек образованный и начитанный, я не мог не узнать этот знаменитый монолог. Это был «Фауст». Весьма любопытное произведение, написанное Гете. Честно говоря, не был я сторонником всякой этой мистики, для меня зло имело вполне реальные образы, воплощенные, например, в таких, как этот Апостол, – вот что действительно заслуживало внимания, а дьявол это, конечно, просто абстракция, не более того. Но, находясь рядом с Маргарет, мне было все равно, что мы смотрим, потому как главное действующее лицо в представлении моей жизни была, конечно, она. Эпизод сменялся эпизодом, декорации декорациями, актеры актерами. Последняя сцена: актеры в белых одеяниях, изображающие ангелов Божиих, несут душу Фауста, воспевая:
«Спасен высокий дух от зла
Произволеньем божьим:
Чья жизнь в стремлениях прошла,
Того спасти мы можем.
А за кого любви самой
Ходатайство не стынет,
Тот будет ангелов семьей
Радушно в небе принят».
