Конечно, морем. Во всяком случае, до Осаки. Там уж, само собой, придется пересесть на мулов, но до Осаки – только морем. Путь неблизкий, больше четырехсот морских миль, так что плыть они будут трое суток. Но это все равно гораздо быстрее, чем по суше. Шхуна хорошая, хоть и небольшая, двухмачтовая, но на угольном моторе, так что от ветра они зависеть не будут – ну, разве что самую малость. И, кстати сказать, Харуки договорился, что их отвезут всего за три иены – это очень и очень немного по нынешней-то дороговизне.
Загорский только рассеянно кивнул: он думал, что написать в письме. Может быть, оно и вовсе не нужно, это письмо – кому, зачем? Но вспомнились ему горячие ее ладони, от которых исходит прохлада, вспомнились черные глаза… словом, вспомнилось все, все. И стало окончательно ясно, что нельзя просто так взять и уйти, хотя, может быть, именно этого она и хотела.
И тогда он вырвал у себя из записной книжки листок и, медленно, китайскими иероглифами, которые тут, в Японии, зовут «кандзи», написал.
«Дорогая Морико! Я вернусь…»
Это было, наверное, самое короткое письмо в его жизни. Строго говоря, это было даже не письмо никакое, а, скорее, записка. Почему он написал, что вернется? Разве он на самом деле собирался приехать сюда снова? Но почему же нет, почему бы ему не вернуться, пусть даже спустя много лет. Просто приехать – затем, чтобы еще раз увидеть ее. Или даже больше никогда не увидеть, а увидеть то место, где она жила когда-то, а потом почему-то оставила его. Самого Загорского, наверное, встретит на пороге чайного дома постаревшая Омати-сан, долго будет всматриваться полуослепшими глазами в его иностранную физиономию, но так и не узнает, или сделает вид, что не узнаёт.
Она спросит, не нужна ли господину гейша или временная жена, а он ответит… Что же он ответит? Он ничего не ответит, он просто скажет:
– А где Морико?
И тут она снова будет долго вглядываться в него и наконец скажет, что Морико вышла замуж и уехала отсюда прочь. Очень далеко уехала, на другой конец света. А куда именно, спросит он, где этот конец света? А она скажет, что не знает – вот как это далеко. И никому теперь туда не добраться, даже ему, да госпожа Омати и не советует. А вот лучше пусть возьмет у нее гейшу или временную мусумэ. Это совсем недорого обойдется господину, всего сорок иен за девушку и еще двадцать – за еду и кров. Она видит, что он русский, а они тут русских любят и всегда дают им хорошую скидку. А Морико уже давно уехала, и никто даже не знает, куда именно. Она вышла замуж и уехала, и теперь, наверное, очень-очень счастлива…
– Господин! – голос Харуки привел его в себя. – Господин, нам пора.
– Да-да, конечно.
Он поднялся из-за стола, скомкал листок с письмом, сунул его в карман пиджака. Помощник подхватил его саквояж, в другую руку взял узелок со своими пожитками, и они вышли на улицу.
Возле чайного дома, как застоявшийся конь, перебирал ногами рикша. С ним рядом стояла широкая плетеная повозка. Загорский поморщился: рикш надо было взять двух, на рикшах можно не экономить.
– Ничего, – сказал Харуки, – это хороший рикша, сирьный, он увезет даже двоих.
Рикша был обычный – тощий и зачуханный, однако другого выхода все равно не было, приходилось довольствоваться тем, что имеешь. Харуки помог хозяину загрузиться в коляску, сам сел рядом и что-то крикнул по-японски. Рикша кивнул и бодро побежал вперед. Повозка мягко покачивалась, слегка подпрыгивая на неровностях дороги, окрестности села неторопливо катились назад.
Очень гордый собой помощник рассказывал, как нелегко было найти двухместного рикшу. Раньше их было много, но потом, когда мужчины и женщины стали ездить вдвоем в одной коляске, все поняли, что это разврат, и двухместных рикш запретили. Однако некоторые еще работают, несмотря на запрет, и их можно взять на какой-нибудь особый случай.
Загорский не слушал трескотню помощника, он бездумно глядел на тощую жилистую спину рикши. Почему-то ему вспомнилось, что слово «рикша» по-китайски передавалось тремя иероглифами: человек, сила и повозка, а звучало не дз
Через час они уже всходили на шхуну капитана Ёсинори, которая называлась «Ласточка». Это красивое имя плохо подходило небольшому ветхому корыту, однако выбирать не приходилось.
Им отвели на двоих всего одну каюту. Собственно, это даже не каюта была, а просто выгородка, вроде тех, которые делают в хлеву для свиней.
Харуки, увидев выражение лица хозяина, шепнул ему тихонько, что зато поездка обойдется им всего в три иены.
– За такую поездку пассажиру еще приплачивать надо, – отвечал Нестор Васильевич. – А ты впредь будь любезен, прежде чем планировать наши передвижения, поинтересуйся и моим мнением.
