Ноябрь 1824 год. Владимир Корсаков еще не родился, но его род уже два столетия охраняет империю от темных сил. Меж тем Петербург стоит на пороге самого страшного стихийного бедствия — только еще не знает об этом. Ненастным ноябрьским утром юная вдова с Васильевского острова получает письмо от мужа. Супруг обещает явиться к обеду — несмотря на то, что умер две недели назад. На помощь девушке приходит герой войны с Наполеоном и опытный сыщик Василий Александрович Корсаков.
Те, кому довелось пережить этот день, никогда не забудут 7 ноября 1824 года. День гнева Божьего, когда бурные воды Невы поднялись, грозя стереть Северную Пальмиру с лица земли и погрузить столицу в темные пучины.
Поначалу ничто не предвещало бедствия. Да, днем ранее налетел юго-западный ветер, вздымавший ужасными порывами воду в реках и каналах Петербурга до самых берегов. Да, летом скала у Каменного острова, по уверениям старожилов предсказывающая беду, полностью ушла под воду. Да, столичный чудак Антон Роспини, физик и механик, чуть не сошел с ума, наблюдая чудовищное падение давления в барометрах за несколько дней до ненастья. Но Петербург не испытывал наводнений уже более 40 лет. С чего бы потопу случиться, скажем, завтра? А что до шквалистого ветра — так любой житель столицы к нему привычен и воспринимает, как досадную, но банальную неурядицу. Поэтому день 6 ноября был дождливым и мерзостно-промозглым, однако вполне обыденным.
Василий Александрович Корсаков остановился у мрачноватого желтого особняка на Васильевском острове, ежась от ледяных порывов балтийского борея. Жозеф, его верный и молчаливый на людях слуга, худой черной тенью застыл за спиной у патрона. Корсаков потянул за цепочку, висящую справа от солидной входной двери. Внутри раздался мелодичный звон колокольчика. Впустил их лакей, невозмутимо принявший вымокшие плащи и кликнувший молоденькую служанку, чтобы та провела гостей к барыне.
Их ждали в малой гостиной, где принято встречать визитеров. Комната не отличалась богатством убранства — несколько стульев и кресел, и диван (где расположилась хозяйка). Печка в углу. Справа от входа — часовой шкаф. Посреди гостиной горел камин, столь необходимый с учетом холода и тоски поздней петербуржской осени. Свет давали люстра под потолком и лампы с теплыми абажурами на столиках и полках. Стены оживляли несколько акварелей — беглым взглядом Корсаков определил их, как ученические, но вполне талантливые. Картины дышали легкостью и явно были написаны женской рукой.
Девушка-служанка неуклюже поклонилась и быстро исчезла, оставив гостей и хозяев изучать друг друга. Василий Александрович имел внешность довольно прозаическую — среднего роста, среднего сложения, с пышными волосами, тронутыми ранней сединой. Взрослого внука он, увы, не застанет, но видевшие обоих старожилы утверждали, что при определенном освещении Владимир Корсаков выглядел натуральной копией своего знаменитого деда. Отличались глаза. Хотя Василий Александрович обладал приятными манерами, тонким чувством юмора и очаровательной улыбкой, окружающим непременно становилось не по себе от его тяжелого колючего взгляда. Особенно, когда Корсаков был чем-то — а чаще кем-то — сильно недоволен.
Встретили его двое. Хозяйка дома сидела на диване — миловидная молодая дама, которой на вид едва минуло двадцать лет. Она носила черное траурное платье, придававшее ей болезненный вид. Напротив нее в кресле довольно вальяжно устроился столь же молодой господин в форме гвардейского подпоручика. «Блондин, голубые глаза — стало быть, семеновец1», определил Корсаков. Подпоручик и заговорил первым:
— Значит, вы и есть знаменитый Корсаков, о котором мы столько наслышаны?
— В мое время было принято представляться прежде, чем начинать разговор, — ровным монотонным голосом ответил Василий Александрович. Смотрел он только на хозяйку, не удостаивая подпоручика взглядом.
— Да вы хоть знаете, кто… — вспылил гвардеец.
— В том числе и затем, чтобы избегать подобных вопросов, — адресовал ему едкий комментарий Корсаков. — И по вашим манерам знаю я достаточно, чтобы предположить, что вы не ровня тем офицерам Семеновского полка, с кем я имел честь служить в двенадцатом году. А посему — умерьте пыл и позвольте говорить хозяйке дома.
Подпоручик распахнул было рот, но девушка оборвала его:
— Никита, Василий Александрович прав. Простите его, господин Корсаков, он, как и я, очень подавлен произошедшими событиями. Меня зовут Надежда Михайловна Радке. Это мой друг и доверенное лицо, подпоручик Никита Георгиевич Панютин. Я очень благодарна, что вы откликнулись на мое письмо в столь краткий срок. Прошу, садитесь.
Жозеф молча взял один из стульев и поставил его так, чтобы Корсаков мог видеть обоих собеседников. Когда Василий Александрович занял свое место, слуга истуканом встал у него за спиной.
— Слуга у вас немой? — вновь невпопад спросил Панютин.
— Нет, просто Жозеф знает, когда мужчине пристало молчать, — парировал Корсаков.
— Жозеф? Вы держите при себе француза?
