Они стояли посреди лютеранской части Смоленского кладбища. С неба продолжал хлестать острыми каплями холодный дождь, умножая распутицу и застилая глаза. Вокруг высились кресты и памятники – от плохоньких деревянных распятий до торжественно-мраморных мавзолеев, от простеньких завядших цветов до остроконечных изящно украшенных кованых оград. Атмосферу уныния и запустения лишь подчеркивали лишенные листвы деревья. Кроме постоянного монотонного шума дождя не слышно было других звуков – даже вечно каркающие вороны замолчали.
Перед Корсаковым и Жозефом разверзлась пасть мрачной ямы, частично заполненной водой. Но даже в таком виде сомнений не оставалось – на дне могилы гроб отсутствовал.
– Что ж, экзальтированные дамские чувства можно исключить, – констатировал Василий Александрович.
– Думаете, дельце по вашей части,
– Никогда нельзя исключать злонамеренных козней обычного человека, – покачал головой Корсаков. – Хотя следы вокруг могилы наводят на нехорошие мысли.
– Да?
– Земля размокла, поэтому утверждать наверняка не берусь, но видится мне, что тут работали не лопатой, а голыми руками, – мрачно констатировал Василий Александрович.
–
– Не важно, сам Генрих Радке поднялся из могилы, или его гроб извлек кто-то из живущих, добра Надежде Михайловны ждать не стоит, – продолжил размышлять Корсаков. – Скажи, Жозеф, что ты думаешь о вдове?
– Что я думаю или что мне удалось выяснить,
– И то, и другое. Пойдем к экипажу, расскажешь по дороге. Нечего нам здесь мокнуть, – и, подавая пример, сам двинулся к выходу.
