Едва он успел к нам вернуться, как раздалось два-три пулеметных залпа, прошуршавших где-то по снегу. Вреда этим никому причинено не было, но ощущение какой-то затаенной гордости все-таки проникло в наши сердца.
Побывали мы и в офицерских и солдатских землянках. В каждой из них накаливалась керосиновая печь, распространяя удушливый запах, несмотря на раскрытые настежь двери.
– Жизнь наша тут кротовая, норовим в землю поглубже зарыться… Летом еще сносно, а зимой нестерпимо. И крысы проклятые одолевают… Вот держу кошку. Спугивает их по крайности. Со мною и спит моя верная «Машка»!
Объяснял нам молодой, еще двадцатидвухлетний юнец, но уже поручик и с Владимиром в петлице, причем усердно гладил и ласкал белую рослую кошку, с рысьими глазами, которую, сидя на корточках, удерживал между своими коленами. Когда мы всей гурьбой направились в «низину», к оставленным нами саням, по всей позиции пошла оживленная беготня. Солдаты, кроме часовых и дежурных, повысыпали из всех землянок и ринулись партиями вперегонки к той же низине. У каждого из них в руках была оловянная миска и кружка, а из голенища торчала деревянная ложка.
– Говорено вам: врассыпную! Поодиночке! Вишь, черти, прут, словно три дня не лопали!.. – гаркнул им вслед рослый, степенный фельдфебель.
Это знаменовало, что прибыла «кухня», которую мы давеча обогнали. Она остановилась у рощи, там же, где мы оставили наши сани. Проголодавшиеся воины и бегут вперегонку, за горячими щами, здоровым куском свежеиспеченного хлеба и добрым куском мяса. А предостерегают их от скучиванья всегда и почти всегда тщетно. Неприятель зорок. Почти каждый раз, об эту пору, он пускает снаряды в зашевелившийся муравейник. И на этот раз выстрел последовал. Снаряд, перелетев через все головы, разорвался где-то за рощей. Не было еще случая, чтобы он попал в самую гущу, но отдельные ранения шрапнелью бывали.
– Вот вы и получили боевое крещение! – сказал мне приветливо генерал, когда мы, рассаживаясь по саням, пускались в обратный путь.
Проголодавшиеся и обветренные снежною морозною пылью, мы весело расселись за обеденный стол гостеприимного полковника. Беседа пошла живая, непринужденная. Были и речи, и тосты благодаря двум-трем бутылочкам привезенного нами вина. Генерал оказался настоящим оратором, умеющим находчиво чеканить слова любезности и пожеланий. Полковник, ценя высоко Переверзева, тепло оттенил работу нашего отряда на фронте и провозгласил ему «живио».
Я поделился моими впечатлениями от фронта и горячо приветствовал не показное, а глубоко внедрившееся в него геройство лучших сынов нашей страны. Переверзев также высказал много хорошего по адресу беззаветных страстотерпцев русской земли. Перед кофеем пожелал говорить и Максим Григорьевич и, к общему удовольствию, рассмешил нас всех своими удачными юмористическими сопоставлениями и каламбурами.
Когда мы допивали кофе и курили, мимо низких окон столовой, с топотом и говором, пронесли на носилках раненого. Ближайший перевязочный пункт был неподалеку, рядом с землянкой полкового доктора. Генерал пожелал пройти туда, чтобы видеть раненого, и мы последовали за ним. В низкой каморке мы увидели раненого, уже положенного на хирургический стол. Ему, взрезывая голенище, снимали мерзлый сапог с раненой ноги.
Генерал наклонился к лицу бледного, вздрагивавшего от холода или от боли молодого солдатика.
Выяснилось, что он с двумя товарищами, выбравшись за линию, затеял прокрасться к неприятельской проволоке и обрезать ее. Расчет покоился на том, что немцы весь день молчали, а им было надо сделать заранее «свободный ход» для ночной разведки.
К великому моему удивленно, генерал не только не попенял раненому за явную неосторожность, но похвалил его, назвав «молодцом» и записав имя и фамилию его в записную книжку, которую извлек из кармана своей меховой тужурки, громко и отчетливо сказал:
– Помни одно и твердо веруй: за Богом молитва, а за царем служба никогда не пропадает! Поправляйся, молодец…
Раненый, пытаясь приподняться, от чего его удержали, весь вспыхнул и громко отчеканил: «Рад стараться, ваше превосходительство!»
Пулевая рана оказалась сквозной. Пуля прошла повыше щиколотки, задев лишь отчасти кость. По мнению врача, ранение опасности не представляло…
Простились мы с гостеприимным хозяином, когда уже стало смеркаться. Генерал, протягивая нам радушно при прощании руку, сказал: «Весьма рад был с вами познакомиться. Кланяйтесь от нас Петрограду, скажите, что мы не спим, бодрствуем!..»
Потом еще прибавил: «Мы здесь позадержимся, маленький военный совет хотим подержать. Счастливого пути!»
Под покровом ночи обратный наш путь совершили в полной безопасности. Противник упорно молчал. Только когда мы уже были дома и взошла луна, и, утомленные, мы разлеглись по постелям, началась, как и в первую ночь, орудийная стрельба. Переверзев, приподнявшись, прислушался и сказал:
– Сегодня наши отвечают… Может быть, глубокую разведку готовят. Надо спать, пожалуй, к утру и нас потревожат… Спокойной ночи!..
