Об эту пору, к великому изумлению всего судебного мира, был назначен министром юстиции, на смену «приличного» Хвостова, ожиревший от ночных трапез на чужой счет, кругом задолжавший, беззаботный светский вивер, а при нужде еще и спирит, чтобы угодить влиятельным старушкам, Н. А. Добровольский.
Его имели в виду, когда утверждали, что дело будет непременно прекращено, чтобы избежать скандальных разоблачений и дискредитирования власти. Однако у мягкотелого и беспрограммного министра не хватило на это храбрости. Он решил еще угодить общественному мнению, и дело было заслушано судом.
О каком-либо правительственном курсе в это время смешно было не только говорить, но даже помышлять. С каждым новым назначением власть все распылялась и распылялась, превращаясь в нечто, абсолютно мифическое. Бедный царь ездил в Ставку и обратно, сжимал в своих объятиях неразлучного с ним любимого сына, и – увы! – не чувствовал и не сознавал, что под его ногами уже звучит зловещая пустота. Незримой для него подземной работой пропасть подкопа была уже под его ногами. Еще шаг, другой, и подкоп неминуемо обрушится, и пропасть поглотит его.
Все, кто были наиболее преданны и близки ему, уже были устранены или сами оставили царя.
Убийство Распутина в великосветской ночной засаде, с цитированием при этом таких имен, как князя Юсупова, великого князя Дмитрия Павловича и монархиста Пуришкевича, и почему-то подозреваемых таинственных агентов английского посланника Бьюкенена, пробило первую кровавую брешь в Царскосельском гнезде.
«Никому не позволено заниматься убийствами»! – была будто бы резолюция царя на ходатайствах великих князей об отмене высылки великого князя Дмитрия Павловича.
Крылатые слова, ставшие пророческими, так как вплоть до сегодняшнего дня «занятия убийствами» являются лозунгом, рассчитанным не на одно всероссийское, но и на всемирное признание…
Убийство Распутина оправдывалось главным образом решимостью устранить опасность сепаратного мира. Но и после этого убийства все осталось по-старому. Власть не обновлялась, и те же опасения эксплуатировались по-прежнему. Особенно усиленно ими козыряли «пораженцы» и революционеры. А между тем измена союзникам, по свидетельству иностранных военных представителей, бывших неотлучно с царем в Ставке, и была сущая легенда, быть может, пущенная в ход даже самыми врагами, чтобы добиться наконец давно ожидаемой революции; другими словами, развала нашего фронта.
Ее эксплуатировали на все лады, и все безразлично всасывавшее в себя болото российской обывательщины судачило об этом как о факте, благо сенсация от убийства Распутина и сопровождавших его сплетен стала испаряться.
Подземные кроты, шнырявшие прямым трактом из Берлина через Данию и Швецию в Pocсию, работали теперь, как никогда, снабженные неприятельскими деньгами на «дело русской революции».
Но об этой интенсивной подпольной работе не только широкие круги российских обывателей, но и те, кому знать об этом надлежало, полного представления не имели.
Петроград продолжал пока что усиленно веселиться и либерально судачить, носясь со стишками по адресу «стоящего у власти» Протопопова:
Глупые стишки обошли вскоре всю Pocсию, и шарада их тайного смысла услаждала сердца доморощенных патриотов. Гадали еще о том, будет ли предан суду Сухомлинов, бывший военный министр, и притом не иначе, как в качестве «изменника», хотя все отлично сознавали, что этот слабовольный человек мог быть повинен в чем угодно, только не в измене. Не все ли равно, раз по настроению общества жертва была необходима!
Протопопов долго не решался освободить Сухомлинова от предварительного заключения в Петропавловской крепости, куда его демонстративно засадил Штюрмер, гораздо более Сухомлинова близкий к измене.
Когда Сухомлинова выпустили из крепости под домашний арест, стали толковать: «Толпа ворвется в его квартиру и растерзает его». Но толпа и не думала о нем. Спекулирующие якобы возмущенным патриотическим чувством искали только предлога подчеркнуть лишний раз наличность измены у самого подножья трона и пробовали пошатывать и самый трон, правда, выделяя еще самого царя, но так обидно, что лучше бы не выделяли.
Когда революционный эксцесс извергается, как лава из кратера огнедышащей горы, предостерегающие явления естественно предшествуют. У нас еще накануне «Великой революции», т. е. глубочайшего переворота для всей России, явных предзнаменований того, что должно было случиться, для не посвященного в подпольную работу еще не обнаруживалось.
