Высокий арестант осклабился и сделал шаг вперед, но внезапный звук заставил его остановиться и в недоумении посмотреть за плечо. Трудно представить звук более нелепый и неуместный в ночной тайге за сто верст от человеческого жилья, но тем не менее из леса прозвучал детский смех.
Колесо сразу же вскочил на ноги и вгляделся в темноту, не веря увиденному, потер глаза грязными кулачищами и шепотом сказал матерное слово. Ошибки быть не могло – на опушке леса, саженях в пяти от костра, стоял мальчик лет семи, по виду японец. Традиционный халатик-кимоно, не по погоде легкий, белел во тьме, мальчик был бос и коротко острижен. Нежданный ночной гость улыбнулся каторжникам кроткой приветливой улыбкой и снова засмеялся, будто серебряные бубенчики рассыпались по тайге.
Колесо улыбнулся в ответ и дружелюбно развел руки. В глазах его зажегся плотоядный огонек.
– Гляди-ка, друг мой Жало, кто это тут заблудился на ночь глядя, – пропел разбойник неожиданно тоненьким голоском. – Мальчуган-то повкуснее и понежнее будет, чем эта чахоточная крыса. И откель такая удача взялась? Ты чьих будешь, озорник?
Мальчик молчал и только улыбался приближавшемуся Колесу с совершенным доверием.
– Не понимаешь по-русски? Хорошо. Иди к дядюшке Ивану, не бойся.
Колесо подошел к ребенку на расстояние прыжка и, не сводя горящего голодного взгляда, приготовился уже схватить вожделенную жертву, когда неожиданная вспышка осветила изнутри его крепкий череп, и в следующую секунду убийца почувствовал, что лежит лицом вниз на ковре из мерзлых сосновых иголок. Колесо сразу же вскочил на ноги, мотая головой и бешено озираясь, – кто посмел вырвать добычу из его рук?
В груди поднимались горячие волны ярости, а в голове, слева, после удара что-то неприятно хлюпало в такт дыханию. Между ним и мальчиком стоял человек, в котором разве что по одежде можно было узнать каторжника Остапа Морошку. Плечи его развернулись, фигура была крепкой и гибкой, как китовый ус, глаза смотрели спокойно и холодно. Колесо с удивлением заметил, что, выпрямившись, Морошко оказался почти одного с ним роста.
– Не смей приближаться к ребенку, мразь.
Он говорил, сохраняя абсолютно бесстрастное лицо. Казалось, сами черты лица его изменились, озарившись светом внутренней силы, в них почти ничего не осталось от смиренного коллежского регистратора, заикавшегося у костра пять минут назад.
– Ох, напрасно, брат, ты эти фокусы затеял, драпал бы лучше в тайгу, глядишь – еще, может, цел останешься.
Колесо говорил тихо, глухим басом, зыркая исподлобья стремительно заплывавшим глазом. Двигался при этом медленно, заходя слева, и, когда поравнялся с костром, внезапно подцепил мыском ботинка горсть углей и швырнул их в лицо противнику, после чего без крика ринулся вперед, рассчитывая уничтожить ослепленного врага ударом огромного кулака.
Но Морошко, сохраняя совершенно невозмутимое выражение, отклонился назад акробатическим приемом, казалось бы, вопреки законам тяготения, замерев почти параллельно земле, и огненная шрапнель углей улетела в темноту. Кулак Колеса встретил лишь воздух, и он пролетел вперед, теряя равновесие. В этот момент его противник, снова оказавшись в вертикальном положении, нанес сокрушительный удар в колено. Здоровяк со стоном рухнул в бурелом, до мяса ободравшись об острые сучья.
На другой стороне поляны стоял Жало и, раскрыв рот, наблюдал за всей этой чертовщиной. Сначала маленький япончик в тайге ночью, теперь эта крыса Морошко, с помощью, видать, нечистой силы помолодевший лет на двадцать и мешающий им поесть долгожданного мяса.
Но не с тем связался. Жало сейчас быстро успокоит этого мастера махать ногами. Верткий щипач тихо и стремительно подкрадывался со спины, пока Морошко наблюдал за попытками Колеса встать на ноги, и уже, приметив место чуть пониже ребер, куда с приятным хрустом войдет лезвие, занес для удара заточку. Но за долю секунды до атаки загадочный боец развернулся, как резко спущенная тугая пружина, и еле уловимым движением выбил оружие. Лезвие блеснуло и скрылось в зарослях вереска. Не успел Жало понять, что происходит, как колено противника со страшной силой садануло ему в пах. Жало повалился навзничь.
– Морошко, падла! – завыл каторжник чужим от боли голосом.
– Остап Морошко остался на каторге, – голос незнакомца звучал совершенно чисто, без заикания и ужимок. – Я купил у него это имя, когда нас везли на пароходе через пролив. Его имя и его срок. А он взял мое.
Колесо наконец поднялся и, тяжело дыша, глядел на обидчика с дикой ненавистью.
– Давай, бреши больше, шавка надзирательская! – он презрительно сплюнул кровь на промерзлую землю.
Незнакомец звонко рассмеялся:
