Ничего особенного сочинять не надо: берешь свой собственный журналистский образ, меняешь пару букв в фамилии — и вперед. Главные правила: начальство не хаять и — побольше эротики.
В великих муках увидели свет три книжки «Все в АЖУРе». С каждой из них добровольных писателей становилось все меньше и меньше. Когда пришло время писать четвертую, мастера художественного слова и вовсе перевелись, заявив, что предыдущие «Все в АЖУРе» были ошибки молодости, которые больше не повторятся. Тогда Обнорский хмуро огляделся и объявил: «Пишут все!», имея в виду даже тех, в ком трудно было подозревать склонность к литературному творчеству. То есть, например, меня, Светку Завгороднюю и Каширина.
Это было месяц назад. Месяц минул, и поскольку писательство не входило в круг моих прямых обязанностей, то я успела забыть о нем. Вот сегодня-то вечером и выяснилось, что это была не шутка и даже не деловое предложение, а приказ Обнорского. Он собрал всех у себя и потребовал предъявить свидетельства своих творческих потуг. Тех, кому было что предъявлять, оказалось всего двое — Железняк и Зудинцев, да и то количество их творчества исчислялось не страницами, а строчками.
Обнорский хлопнул кулаком по столу, обозвал всех засранцами и велел каждому написать и сдать новеллу в объеме 20 страниц — либо же объяснительную о причинах невозможности сделать это в том же объеме. За неисполнение: стремительное падение в глазах шефа и столь же стремительное сокращение премий. Честно говоря, стало страшно.
После этого Каширин час ходил по кабинетам и предлагал всем устроить народный бунт, чтобы свергнуть иго капиталистов-эксплуататоров. Честно говоря, в тот момент у меня было горячее желание его поддержать, но виду я не подала.
Идея написать свое собственное художественное произведение все-таки увлекла меня. Помнится, в детстве я всерьез мечтала стать детской писательницей, как Агния Барто. Писала короткие рассказы и зачитывала их перед родителями. Им, по-моему, очень нравилось. В тот же вечер, как Обнорский объявил о новом проекте, я пришла домой, взяла чистый лист бумаги и долго наслаждалась мыслью, что с этого начнется моя писательская карьера. Однозначно, писать новеллу мне нравится больше, чем искать черт знает куда сгинувшего алкоголика. Я уже придумала свою героиню: нежная, чувственная женщина, окруженная вниманием мужчин, но отдавшая предпочтение одному. Она любит и любима. Образ мне представлялся четко, чего нельзя было сказать о сюжете. Он у меня как-то не вырисовывался. А Обнорский велел его еще сделать детективным…
Следующий день я решила посвятить привыканию к мысли, что я теперь специалист по розыску пропавших, и архивно-аналитический может прожить без меня. Я медленно разбирала дела, порученные накануне мне Мариной Борисовной, и размышляла, как бы увильнуть от невыполнимой миссии по розыску пьяницы.
Между прочим, работы для меня у Агеевой было предостаточно. Целая стопка папок с найденной информацией лежала на столе как надгробие моей полезности для архивно-аналитического отдела. Надо бы ее — папку — куда-нибудь до поры до времени прибрать. Или отдать в расследовательский отдел… Я сгребла стопку бумаг и пошла к Спозараннику.
В коридоре, около вахтера, стоял высокий тощий мужчина и бешено жестикулировал руками. Приглядевшись, я узнала в нем чуму «Золотой пули» — недавно вышедшего из мест не столь отдаленных Вадика Тараканникова. Едва покинув камеру, он счел своим долгом навестить Агентство, используя то, что оно в свое время активно освещало историю посадки Тараканникова. А история была интересная: неоднократно судимый Тараканнков в 95-м году устроился помощником депутата Заксобрания Правшова и очень деятельно участвовал в комиссии по бюджету. В силу того, что и Тараканников, и Правшов были широкой души люди, результаты их участия были очевидны не только для их коллег по цеху, но и для простого люда. Народный избранник разъезжал на иномарках в тесной компании с Тараканниковым и устраивал пьяные оргии прямо в колыбели питерской законности — Мариинском дворце. Видимо, помимо заботы о бюджете товарищи взяли на себя заботу о молодежи, потому что в оргиях участвовали малолетние подростки. И, как потом выяснились, некоторые — против своей воли. Поэтому прокуратура и предъявила Правшову и Тараканникову обвинение по статье «похищение человека».
Освободившись, бледный и изрядно похудевший Тараканников появился в Агентстве и заявил, что за поруганные честь и достоинство Агентство обязано выплачивать ему пенсию. Шаховский, который имел честь беседовать с ним, заявил, что к моменту написания статьи у Тараканникова не осталось ни чести, ни достоинства, поэтому поругать было нечего. Тараканников очень быстро с этом согласился, уточнив, что «он — главный подонок этого города», и сей титул позволяет ему делать все, что заблагорассудится. Через секунду, не переводя дыхания, Вадик предложил нам купить у него какую-нибудь информацию.
