Провинциальный российский город К. полнится страшными слухами: в нем орудует маньяк, убивший уже троих. Все жертвы — взрослые мужчины, которых на первый взгляд ничто не связывает. Они разных профессий, разного достатка и социального положения, убиты разными способами. Ничего общего, кроме одной любопытной детали: у каждого отнят палец. Кроме того, во рту убитых обнаружена игрушечная рука от балаганной куклы Петрушки. Что это? Месть? Некий ритуал? Или убийства — лишь игра с полицией? Чтобы распутать эту кошмарную головоломку, из Петербурга прибывают сотрудники спецотдела столичного сыска во главе с Романом Муромцевым.
Когда Евгений Исаевич наконец вышел на улицу, ночь уже окончательно поглотила город. Днем, когда они только возвращались с экзамена, город шумел и дымил, пригретый первым весенним солнцем, пребывая в непрерывном, суетливом и жизнеутверждающем движении. Кричали торговки, звенели трамваи на бульваре, распугивая собак и мальчишек, теперь же лишь облака скоро неслись по небу, серые на черном, да ветер волновал воду в огромной луже посреди переулка, стояла тишина, но покоя в ней не было.
Евгений Исаевич уже собрался смело форсировать лужу, но прохудившийся левый сапог немедленно напомнил о себе, и препятствие пришлось униженно обходить с краю на цыпочках. После испытаний прошедшего дня и выпитой горилки ноги были словно чужие, а мысли в голове скакали, наталкиваясь одна на другую. Годы уже не те. Вот в молодости, сразу после санитарских курсов, он мог бы выдержать три такие студенческие попойки кряду, а потом бы еще пошел искать приключений с барышнями. Э-э-эх… Из оставшегося за спиной кабака послышался взрыв смеха, а потом нетрезвые голоса, неожиданно дружно затянули:
Еще раз вздохнув по ушедшей молодости, Евгений Исаевич натянул картуз по самые уши и побрел в сторону дома. Весь последний год домом для него была маленькая квартирка на последнем этаже, которую он снимал на двоих со своим товарищем по судьбе, таким же великовозрастным студентом Валентином Марковичем. Валентин Маркович обучался на первом курсе юридического факультета, а Евгений Исаевич корпел на первом курсе медицинского. Оба они были разночинцами, оба были не богаты, бессемейны, и, наконец, оба, достигнув сорокалетнего рубежа, решили попытать нового счастья в студенческой жизни.
Общие невзгоды сплотили случайных соседей, и они сожительствовали дружно, поддерживая взаимное уважение и порядок в своем скромном жилище. Евгений Исаевич, как отставной военный, насаждал дисциплину и следил за ее соблюдением, Валентин Маркович же, более робкий и мягкого характера, покорно подчинялся. Так прошел год, наполненный отчаянной зубрежкой, латынью, бесконечной экономией и ежедневными маршами с юго-западного конца города в центр и обратно. А теперь начались экзамены.
Ноги несли Евгения Исаевича привычным маршрутом, от фонаря к фонарю, огибая места, где грязь была непроходима, а в голове в сотый раз прокручивалась сцена сегодняшнего экзамена по анатомии. В душе его боролись стыд и облегчение — экзамен он все-таки сдал, с огромным напряжением сил, с третьей попытки, но сочувственный взгляд профессора не оставлял сомнений в том, что большая часть оценки была поставлена из уважения к его былым заслугам. Все преподаватели уже знали, что этот странный первокурсник с седеющими усами не простой санитар, а ветеран турецкой войны, служивший под началом самого Склифосовского!
И в этом не было никакого обмана: окончание санитарских курсов совпало с началом войны, и Евгений Исаевич, еще совсем молодой человек, действительно отправился на фронт, служить на перевязочном пункте. После переправы через Дунай, когда госпиталь наполнился стонущими ранеными, знаменитому доктору понравилось, как работает бойкий юноша, неутомимо делавший перевязки, бесстрашно державший трепещущие конечности во время ампутаций, и при этом не потерявший интереса и желания учиться профессии.
После этого он прошел вместе с Николаем Васильевичем Склифосовским всю кампанию, был под Плевной и при обороне Шипкинского перевала. Пилил, бинтовал, накладывал гипсовые повязки, таскал носилки, держал беснующихся от боли раненых во время операций. До сих пор в дурных снах ему являлись простыни, пропитанные кровью, словно пошитые из алой материи, белые лица умирающих, одежда, перепачканная гипсом и гноем, и тот болгарский стрелок с обмороженными ногами, который протяжно выл перед ампутацией…
Но продолжить службу и получить выслугу и достойный оклад, как ему мечталось, Евгению Исаевичу не довелось — уже в самом конце войны он заразился тифом и больше месяца пролежал в бреду, цепляясь за края жизни. После выздоровления осунувшегося и помрачневшего юношу признали полностью негодным к военной службе в связи со слабостью здоровья и перевели на службу гражданскую. Склифосовский уехал работать в Москву, а Евгения Исаевича пристроили в один из недавно открывшихся корпусов Александровской больницы, где он и провел почти всю свою жизнь, пока в прошлом году не решился-таки получить образование. Врачи, конечно же, и раньше не раз с укоризной замечали ему, что работа санитара ему не по таланту и что не годится растрачивать жизнь на наложение гипсов и смешивание порошков, когда знаешь медицину не хуже иных врачей, что из вчерашних студентов.
