— Ах да, извините, — улыбнулся папа. — Может быть, аперитив? Рюмочку коньяку?
— Благодарю, — сказал профессор. — Маленькую рюмочку. Только если можно, не коньяку, а водки, но совсем маленькую.
Папа покрутил головой, хотел было позвать Генриха, но сообразил, что Генриха он только что услал в ресторан. А звать для такого случая горничную он не захотел. Не дело горничной подавать господам напитки.
Поэтому папа с выражением благородного подвига на лице — мне даже смешно стало на это смотреть: на лице его была нарисована журнальная картинка под названием «
Фрау Дрекслер вложила стопку в пальцы своего мужа.
— А вам, фрау Дрекслер? — спросил папа. — Может быть, ликера, коньяку, портвейна?
— Благодарю, нет, — сказала старушка.
— Ваше здоровье, профессор, — сказал папа, осторожно касаясь своим коньячным бокалом хрустальной стопки, которую держал в своих руках профессор.
— Ваше здоровье! — ответил тот.
— По-русски! — сказал папа. — Пьем, чокаясь. Мне нравится этот обычай. Откуда он взялся, профессор, не знаете?
— Совершенно точно, что из феодальной старины. Но объяснений много, и все они какие-то неубедительные. Кстати, господин Тальницки, у вас не найдется какого-нибудь орешка или сухарика заесть водку?
— Секундочку, — сказал папа и с тем же выражением жертвенного благородства пошел к буфету.
Как интересно!
Я только сейчас узнала, как фамилия моего учителя политических наук. Раньше я называла его просто «профессор», а его жену в уме называла «жена профессора», и точка. Как это странно. Мне совершенно не приходило в голову узнать не то что как его зовут, а хотя бы как его фамилия. Получается, что он был для меня никто. Просто, извините за выражение, работник. Хотя нет, работников у нас в имении я знала по именам. Не всех, конечно, а тех, которые часто попадались на глаза. Которые подавали, убирали, стирали, гладили, вскапывали газоны, управляли лошадьми и все такое прочее. А профессор был для меня просто профессор. Даже удивительно. Эта старая селедка — учительница всемирной истории, включая историю изящных искусств — тоже была учительница, и все. Мне даже интересно стало, а как они меня называют в уме? А вдруг я для них тоже просто «эта девчонка». «Эта барышня». Или «эта дура». В лучшем случае «дочка Тальницки». Хотя нет. Вот учителя русского языка я знала, как зовут, и звала по имени и отчеству — Яков Маркович. Может быть, все дело в том, что русские такие открытые, а наши такие чопорные, застегнутые на все пуговицы.
Все может быть.
Мне вдруг показалось, что на губах профессора Дрекслера (теперь я буду называть его так) играла легкая усмешка. И еще мне показалось, что он нарочно согласился у нас пообедать, потому что ему захотелось немножечко испытать моего папу и меня. «Ах, вы предложили мне и моей жене остаться у вас на обед? Ну что ж, отлично!
Посмотрим, что у вас из этого получится». Я даже немного разозлилась на профессора, потому что мне было о чем поговорить с папой, и гораздо лучше было бы, если бы он твердо и строго отказался от предложения пообедать. И я смогла бы папе позадавать кое-какие вопросы. Но, с другой стороны, я же сама виновата. Это я пригласила их обедать. Это я попросила папу устроить нам обед. Поэтому с моей стороны злиться на профессора было бы чистейшим лицемерием. А то, что профессору было интересно, как мы вывернемся из этой ситуации, — что ж, на то он и профессор. Ученый. Исследователь. Смешно, правда?
Тем временем в гостиной уже несколько минут стояло неловкое молчание. Папа принес из кухни вазочку очищенных орехов. Профессор попивал водку из крошечной стопки совсем уже микроскопическими глотками. Даже можно сказать, не пил, а смачивал губы и облизывал их кончиком бледного языка и катал за щекой ореховое ядрышко. А папа тайком поглядывал на часы, ожидая, когда же наконец придет Генрих с едой.
