— Да, да, в самом деле? — спросила я, сощурившись и притворяясь, что я изо всех сил пытаюсь его вспомнить. — Ах, да, да, да. — Он улыбнулся, поклонился и приложил руку к краешку шляпы. Я не стала оборачиваться. И вообще не стала думать, зачем он — менее чем через полчаса — снова оказался на нашей улице. В кафе я взяла кофе и вазочку взбитых сливок с меренгами. Все это удовольствие обошлось мне в восемьдесят крейцеров. Двадцать я оставила на чай, и официант поклонился мне и сказал:
— Спасибо, добрая барышня!
«Добрая, — подумала я. — Госпожа Антонеску меня научила, что с кроны положено давать пять крейцеров, если ты не пьяный загулявший офицер».
— Принесите газету, — улыбнулась я в ответ официанту. Я хотела сидеть за столом совсем как взрослая, а не как девчонка, которая пришла полакомиться сладеньким и прилежно лопает, глядя в одну точку. Когда пьешь кофе в одиночестве, приличнее всего опустить глаза в газету. Официант взял городскую газету из пачки на стойке, принес мне, спросил:
— А желаете «Театральный обозреватель»?
— Пожалуй, — сказала я.
Он оглянулся, пошарил глазами по этажерке, которая стояла рядом со стойкой.
— Извините, барышня. «Обозревателя» нет, но я могу быстренько сбегать, тут недалеко киоск.
«Ага, — подумала я. — Богатая добрая барышня пришла. Сбегать еще за полкроны? Умный какой».
— Не надо, мой дорогой, — сказала я. — Не беспокойтесь. Хватит этой.
Итак, думала я, невнимательно просматривая городскую газету. Итак, одна крона — это приятно проведенный час в кофейне. Предположим, я захочу еще мороженого, и засахаренные фрукты, и рюмочку ликера. Хорошо, две. Сколько у меня там денег? Я положила руку на сумку и нащупала там кошелек. Почти восемь тысяч крон, то есть самое маленькое четыре тысячи, а то и пять тысяч визитов в кафе. Я хорошо умела считать в уме. Боже! Пятнадцать лет в кафе, как на службу в контору! Как это смешно и как скучно. Я подняла голову и посмотрела на улицу.
Издалека, немного наискосок был виден наш дом, было видно мое окно.
На окне стоял цветок. Я не знала, как он называется. Про себя я его звала «толстолистка». Красивый, вечнозеленый, с толстыми, как монетки, листочками. И такими же блестящими, только не серебряными и не медными, а зелеными. Какие глупые мысли приходят мне в голову. Госпожа Антонеску говорила мне, как называется этот цветок, в том числе и по-латыни, а я забыла. Как было удобно, когда она была рядом. Можно все спросить, и от этого кажется, что сама знаешь все. Может, я действительно тогда все знала, когда она была рядом. А сейчас ее нет, и я стала знать меньше. Где она сейчас? Уже два года, наверное, я про нее ничего не слышала. Что она? Вышла замуж? За какого-нибудь вдовца со взрослой дочерью? Или нанялась гувернанткой к другой девице? Или просто живет одна, потихонечку проживая скопленные деньги и не видя никакого будущего перед собой? А если честно — давайте признаемся: точно зная, что никакого будущего у нее больше нет. Впрочем, у нее его и раньше не было, когда она поступила к нам работать гувернанткой. Какое будущее у гувернанток? Даже смешно. Разве что самое пошлое, мещанское, бедняцкое. Но ведь госпожа Антонеску не сможет после десяти лет жизни в имении среди аристократов и слуг, которые прислуживали в том числе и ей, проживши десять лет, можно сказать, почти членом семьи самих Тальницки унд фон Мерзебург, она же не сможет переехать на бедную окраину и выйти замуж за простого честного труженика. То есть смочь-то она сможет, но боже мой! — и тут я чуть не заплакала от жалости к несчастной госпоже Антонеску. — Но, боже мой, какая это будет тоска!
Я заплакала так, что у меня слезы закапали на газету, а официант спросил:
— Барышня, вам принести воды?
Я махнула рукой и продолжала горько фантазировать дальше.
И никакой честный труженик не возьмет в жены госпожу Антонеску, потому что среди плебеев понятия чести гораздо более строги и жестки, чем у нас, — это мне папа много раз говорил, и он, должно быть, прав.
Я не знаю, если говорить серьезно, на самом ли деле у госпожи Антонеску был роман с Генрихом — папиным камердинером — или я себе все это сочинила. Наверное, конечно, был. Ведь госпожа Антонеску живой человек, нормальная женщина. А я еще в двенадцать лет, а в четырнадцать уж точно, из разных книг узнала наверняка, что женщине в зрелые годы совершенно невозможно жить без этого. Ну, насчет Генриха не знаю, повторяю. Но вот в чем я уверена абсолютно, так в том, что госпожа Антонеску не была старой девой. Да, она же говорила, что у нее есть дочь, моя ровесница. Но тут она врала, наверное. Хотя кто знает. Может, у нее что-то было или до того, как она пришла к нам на службу, или во время службы у нас, особенно зимой, потому что папа довольно часто отпускал госпожу Антонеску на выходные дни или выходные часы: в имении госпожа Антонеску имела возможность в одиночестве бродить по лугам и перелескам с блокнотом и сачком для бабочек (и это было в порядке вещей), а в городе нельзя же ее запереть в четырех стенах.
