— Искать ответ у репортеров — неприятность обеспечена, — сказал ему начальник антропометрического кабинета.
— Но ведь… — попробовал склонить его на свою сторону Менчиц.
— Репортеры — продажные твари.
С таким железобетонным аргументом начальника спорить было напрасно. Заметив, что молодой коллега не может решить, что ему делать, тот добавил:
— Стоит им услышать хотя бы намек на то, что ты кого-то разыскиваешь, тут же растрезвонят на весь город, еще и выставят нас дураками. Не думаю, что нам будут за это благодарны, — и он картинно поднял глаза к потолку, намекая на высшие полицейские чины и городскую власть.
Чудом — не иначе — ему удалось получить разрешение поговорить с работниками редакции. Он остановился у нужного здания, решительно толкнул дверь.
Коридор, несколько дверей. В конце — стол, за которым восседает полнолицая розовощекая барышня. Яков Менчиц, вежливо поздоровавшись, предъявил ей полицейский жетон. Барышня лукаво улыбнулась. В редакции газеты различной документации, беспорядочно хранящейся, не меньше, чем в сыскной части, придется изрядно покорпеть. Конечно, если эта барышня позволит ему покопаться в их бумагах. Ему нужно дознаться, не исчезали ли в городе внезапно балерины за последний год. Ни один театр не ведет журнал учета исчезнувших балерин. Ни в одном антропометрическом кабинете нельзя найти сведений о том, что танцовщица не пришла на выступление. Но в редакции могут знать.
— Это очень сложно, господин следователь, — растягивая слова, посетовала розовощекая барышня. — Мы не собираем такие материалы.
— Но вы печатаете объявления.
— Да, но это почти безнадежно.
— «Почти». Это слово вдохновляет.
Она заулыбалась. Почему-то с ней он чувствует себя свободнее, чем с девушками в театре. Она не заставляет задерживать дыхание, когда одним движением руки снимает вуаль, как Барбара Злотик. Не путает мысли красноречивыми намеками и выразительными взглядами, как художницы в мансарде Александры Экстер. Не вынуждает краснеть и чувствовать себя неуклюжим увальнем, как Мира Томашевич. Магия неказистого личика.
Девушка роется в бумагах. Опять вздыхает. Повторяет свои слова о безнадежности попыток. Яков Менчиц спокойно смотрит просто ей в глаза. Словом «безнадежно» он привык обозначать совсем иные ситуации.
Безнадежно приглашать Миру в «Прагу» сейчас, пока она доведена до отчаяния поисками сестры. Безнадежно убеждать титулярного советника Репойто-Дубяго найти хотя бы мизерные средства на еще одного помощника в антропометрический кабинет. Безнадежно просить Тараса Адамовича еще раз допросить Барбару Злотик — тот почему-то уверен, что ничего нового они не узнают.
Но искать информацию об изъятии тиража газеты или исправлении объявления по причине внезапного исчезновения балерины — не безнадежно. Наконец, и сама барышня, если будет столь любезна, сможет вспомнить что-нибудь подобное.
— Побойтесь Бога, господин, — улыбнулась розовощекая сотрудница газеты, — изымать тираж ради одного объявления? Да газета обанкротится за неделю! Хотя, возможно, перезаливали набор, сейчас попробую что-нибудь найти. Вам, наверное, лучше было бы поговорить с нашим криминальным репортером…
Он заверяет ее, что говорить с криминальным репортером для следователя — то же самое, что изымать тираж для газеты. Болезненно и чаще всего — напрасно. Другое дело — говорить с прекрасной барышней.
— Попробую помочь вам, господин, — уже мягким голосом ответила барышня и принялась искать тщательнее.
За три часа копания в бумагах Яков Менчиц получит нужную информацию и пылкий взгляд розовощекой работницы редакции на прощание.
В саду Тараса Адамовича благостно и спокойно, как всегда. Тишина окутывает этот уютный мир, выстраивает яблони в ряд, чтобы они заслоняли дом от ветра и непрошеных гостей. Деревья стоят почти голые, вряд ли они способны теперь противостоять ветру. А сам он — может, непрошеный гость?
На веранде кроме хозяина — Мира и Щербак. Молодой следователь принес важные новости, но понимает, что говорить о них в присутствии Миры не стоит. Как знать, может все это не более чем вздор, измышления. Возможно, что и вовсе простое совпадение — две исчезнувшие балерины за последний год. А с Верой Томашевич — три. Лучше проверить эту версию, отбросить все сомнения. Не говорить сейчас, избавить Миру от лишних волнений. А если информация ошибочная — лучше ей об этом пока не знать.
— Господин Менчиц! Рад вас видеть!
— Я вас тоже, Тарас Адамович! Мира, — он наклонил голову. — Господин Щербак.
— Приветствую! — улыбнулся художник. — У вас такой загадочный вид, будто узнали что-то интересное.
Актер из него, может, и неважный, а вот дознаватель — неплохой. Менчиц покраснел, но ответил как можно увереннее:
— Напротив, — развел он руками, — совсем ничего.
Сказал и сам почти поверил в свои слова. Впрочем, может быть, его находка и впрямь ничего не стоит.
— Жаль.
Тарас Адамович то исчезал, то появлялся на веранде, он хлопотал, расставляя на столе угощения. Из этого дома невозможно уйти, не отведав кулинарных изысков хозяина.
