Гладышев засмеялся тихо, пофыркав носом. Вскинув голову, из-под козырька посмотрел на Короткова:
— Значит, знаешь его?
— Немного, — ответил Коротков. — Пойду и я с тобой. Надо встретиться. Как гляну, так вспомню молодость.
И он снова невольно ощутил упругую жесткость рубца на спине.
Буренков мало изменился, хотя прошло много лет. Он был такой же, как тогда на станции Туфаново: косая челка поперек лба, только теперь в седине, острая челюсть, толстый нос, щеки в запалах, угрюмый взгляд из-под рыжеватых бровей. Руки спрятал в карманы потертого пальто с поднятым воротником, ноги в хромовых сапогах вытянул поперек узкого коридора райотдела.
Увидев вошедших, он подобрал ноги под себя и вытащил из кармана руки, но еще больше согнулся, как под тяжестью мешка. На Короткова он глянул лишь, на Гладышева уставился с напряженным вниманием.
— Проходи, — сказал Гладышев, открывая дверь комнаты. Она была полна людей: женщины возле милиционера, следователь из горотдела, допрашивающий паренька с бритой головой. Он кивнул Гладышеву и Короткову и опять склонился над протоколом допроса.
— Садись, — сказал Гладышев.
Буренков сел на край стула. Да, как будто и не было многих лет. Как тогда. И там так же сидел возле окна в зале ожидания вокзальчика. Сунув руки в карманы — только пиджака, клетчатого кажется. А на голове — зеленый картуз. Именно зеленый, редкого цвета картуз. Точно специально сшил, чтобы маскироваться в зелени лесов, по которым «ходил» с тем знаменитым Божокиным.
— Так вот, ехать надо тебе дальше. Завтра же. Бумагу я подпишу, что был здесь сутки.
— А я в пути на товарной побывал, — торопливо сказал посетитель, глядя в упор на оперуполномоченного. Он снял кепку, махнул пятерней по комкам свалявшихся волос. — Обещали мне место кладовщика, как и в Гжатске. От вас только разрешение на прописку...
— Нет, — нахмурился Гладышев, — такого сорта люди должны следовать дальше.
— Это какого сорта? — тихо переспросил Буренков, тиская кепку в руках, горбясь, и сомкнувшиеся брови подсказали Короткову, что тот почувствовал себя оскорбленным.
— Бывшие...
— Я значок ударника имею, показывал же вам. В Гжатске четыре года жил без приводов. Запросите дело.
— Когда тут запрашивать? — вздохнул Гладышев и посмотрел на Короткова.
Буренков тоже оглянулся и вот теперь узнал. Он откинулся, расправил плечи и выговорил тяжело:
— А ведь я вас знаю, гражданин начальник. Встречались мы.
— Как не знать, — ответил Коротков. — По твоей милости отлежал три месяца в больнице. Чуть-чуть бы подправил руку...
Буренков нахохлился, опять сжался и сказал:
— Я тоже с той поры инвалид. Две пули в одну ногу. Сначала ничего. На Севере, на Москве-канале работал, как все. А теперь ссыхается нота. В два раза тоньше стала. Вот, гляньте!
Он быстро, с заученной ловкостью, стянул сапог и выставил голую ногу — она была синяя, как окрашенная чернилами, суха и старчески тонка. Бережно погладил ее и задернул снова штанину, всунул ногу в сапог, подтянул голенище:
— Дело давнее. Теперь умнее стал. Только вот инвалид навсегда. В армию оттого не взяли. Хоть и просился.
— Просился ли? — спросил недоверчиво Коротков.
— Просился, — повторил Буренков, подвигав нервно бровями. — Я же подрывник. Столько ли поднял карельского камня. Но не взяли. Не доверяют, вот как вы.
— А с чего доверять?
— Я ударник был, — повторил упрямо и с ожесточением в голосе Буренков. — Я по шею в воде весной стоял. Это когда плотину рекой прорвало на Выге. Всю ночь мы сами без командиров забивали промоину. Каким сортом меня за это считать?
Гладышев снова, с каким-то смущением, глянул на Короткова.
— Пропиши его временно, Порфирий Аниканович, — сказал Коротков, — комната есть, а на работу пусть сам устраивается.
Гладышев недоумевающе посмотрел на Короткова. Пошарил в бумагах на столе, точно ослеп сразу.
— Ну, — выкрикнул, — вот оно как, Буренков! Доверие тебе выпало. Иди, — добавил тут же неохотно. — К председателю уличного комитета, к Варвариной. Она твоя соседка — Калерия Петровна. У нее все оговоришь о прописке. Да учти, я тебя под проверку возьму
— В Гжатске меня тоже брали под надзор, — подымаясь, сказал Буренков.
— Война, гражданин.
Тот кивнул согласно, глянул опять на Короткова — во взгляде была благодарность и недоумение, растерянность даже.
— Сказал бы спасибо, — буркнул Гладышев, когда дверь закрылась, — а он в амбицию.
Коротков засмеялся:
— За что спасибо? Он же имеет право жить здесь и работать. Да и вообще: должны же мы доверять. Он прошел школу труда на канале. Я видел таких на одном заводе под Москвой. Они живут, как все, — работают, у многих семьи, учатся, в парке с ребятишками гуляют. Не подумаешь, что бывшие налетчики, фармазоны, гулевые. Им-то поверили, а почему мы с тобой не должны верить Буренкову.
— Ну, ладно и я поверю тебе, а потом уж и ему. Но что у тебя там вышло в Чухломе? — спросил Гладышев с любопытством. — Я не знал об этом, а сам помалкиваешь.
— Невеселая это история...
Коротков махнул рукой. Говорить не хотелось, но Гладышев смотрел на него и ждал слов.