Зинаида Григорьевна сделала два шага, немеющей рукой откинула занавеску в сторону. Вдалеке, по бульвару, отделявшему гостиницу от набережной, стремительно убегал человек. Черные волосы, крепкая спина, ноги, работавшие словно маховик, – где-то она его видела… Но где?
Вошедший в комнату Загорский нашел ее в полуобморочном состоянии.
– Его убили, – повторяла она без всякого выражения, будто машина, – его все-таки убили…
Не тратя времени на слова, Нестор Васильевич взял Морозова за запястье, слушал пульс. Пульс прощупывался, хоть и слабый, прерывистый.
– Он жив еще, – сквозь зубы процедил Нестор Васильевич и гаркнул: – Ганцзалин!
В номер, как вихрь, ворвался помощник.
– Морозов еще жив, – сказал статский советник. – Берем его и – в клинику. Я веду машину, ты стараешься остановить кровотечение.
Они погрузили бездыханного Морозова на одеяло и понесли было к двери. Но Нестор Васильевич, что-то сообразив, вдруг остановился.
– Не туда, – сказал он. – Не нужно, чтобы его лишний раз видели. Давай через окно.
И они вместе с Морозовым, лежащим на одеяле, ринулись к окну.
– Куда вы, куда?! – кинулась за ними Зинаида Григорьевна.
– Попытаемся его спасти, – коротко отвечал Загорский. – Постарайтесь пока никому не говорить, что тут случилось. О полицейском протоколе я позабочусь… Через пару часов приходите в консульство, я или Ганцзалин будем там.
И они с помощником вышли прямо в окно, благо оно было совсем невысоко от земли.
Когда спустя два часа Зинаида Григорьевна подъехала к консульству, к ней вышел мрачный Загорский.
– Что, – сказала она, волнуясь, – что с ним? Он жив?
Статский советник лишь молча отвел глаза.
Старообрядческое Рогожское кладбище, в обычные дни тихое и спокойное, сейчас было полно народом. Время от времени, словно рябь, проходило по людскому морю волнение, потом оно стихало, и море это снова замирало в скорбном оцепенении. Не менее пятнадцати тысяч человек пришли на похороны купца первой гильдии, мецената, благотворителя, мануфактур-советника Саввы Морозова.
Горе объединило все ветви купеческого рода Морозовых. Впереди всех скорбно стояли Тимофеевичи, к которым принадлежал сам Савва, чуть далее – Викуловичи, Захаровичи и Абрамовичи. Отдельно, словно утес в бушующем море, замерла мать Саввы Мария Федоровна. Горе заострило ее лицо, окаменило черты, казалось теперь, что это не женщина, да и не живой человек вовсе, а скульптура, целиком рубленная из мрамора или гранита. Окруженная напуганными детьми, поддерживаемая под руку старшим – восемнадцатилетним Тимофеем, стояла вдова умершего, Зинаида Григорьевна. На лице ее отражалось странное чувство горя и растерянности, словно она до сих пор не верила в случившееся, никак не могла его принять, хотя со дня гибели мужа прошло уже больше двух недель.
Кроме ближайших друзей и родственников, стояли здесь делегаты от рабочих Никольской мануфактуры, представители разных политических партий, депутаты Государственной думы, предприниматели и деятели культуры, в том числе люди театра, которых особенно выделял и любил Савва Тимофеевич. Среди них царило настроение угрюмой растерянности, многие никак не могли свыкнуться с мыслью, что добрый, щедрый, жизнелюбивый Савва покинул их так рано, так трагически.
Нестор Васильевич и Ганцзалин, стоявшие несколько поодаль, тем не менее нашли себе удобное положение, откуда место похорон было видно как на ладони.
– Как же так оно все получилось? – с недоумением спросил Ганцзалин. – Почему Морозов решил покончить жизнь самоубийством?
– Довели, – просто отвечал Загорский, покручивая на пальце железное свое кольцо, доставшееся ему от деда-декабриста. – Месяцами нагнетали обстановку, играли на нервах, провоцировали душевную болезнь – лишь бы своего добиться, лишь бы деньги получить. Узнав, что мы охраняем Савву, большевики запаниковали: поняли, что я могу арестовать наиболее решительных из них, как до того арестовал Оганезова и Тер-Григоряна. Решили идти ва-банк, нанести удар первыми…
Он прервался, глядя на генерал-губернатора Москвы Козлова, который подошел к Зинаиде Григорьевне.
– Что говорит? – спросил помощник, у которого зрение было не такое отменное, как у господина, да и по губам он читал гораздо хуже.
– Соболезнование выражает, – отвечал статский советник.
– И все?
Несколько секунд Загорский молчал, внимательно глядя на лицо генерал-губернатора, потом горько усмехнулся.
– Говорит, что не верит в разговоры о самоубийстве. Говорит, что Савва Тимофеевич был слишком значительным и уважаемым человеком. Говорит, что это огромная потеря для всех…
– Дорога ложка к похоронам, – пробурчал Ганцзалин. – При жизни нервы ему портили, после смерти слезы крокодиловые льют. Так что там с большевиками было?
