– Камиль слишком резво и легко расследует дело о шести самоубийствах. Сразу заподозрил отравление токсином или ядом. Был возле катеров, когда погиб капитан. Был у меня на балконе. Мечтает убить девушку, которая выстрелила в него.
– Он был у тебя на балконе? Зачем?
– Накрыл меня одеялом.
Макс заскрипел зубами.
– Я на кресле спала, на балконе.
– В следующий раз сними, пожалуйста, пентхаус в Москва-Сити.
– Никой противоманьячный трос не дотянется до земли, поэтому нет.
– Ясно, – послышались мне в его голосе те же нотки, что были в моем, когда я отвечала на предложения мамы ставить елку в июле.
– То, что украдено с моего телефона, продано Антону Коровину. Тот, кто продал, просил перевести деньги центру изучения акупунктуры. Камиль владеет этой практикой, одной из разновидностей, которая лишает боли. Он пробовал на мне.
– И как вы с ним практиковались?
Я хотела ответить, но Максим не собирался затыкаться.
– Я не мечтаю убить тебя, не придумал шифр взлома, не швырял тебя в минивэн, а стяжки тебе, смотрю, и так нравятся. И я это учту для будущих романтических вечеров, но, Кир… ты серьезно? Ты подозреваешь меня?
– У тебя все для этого есть. Оранжерея, лаборатория. Секретность всего, что ты делаешь. Ты никому ничего не рассказываешь. Кого-то прячешь? Что-то прячешь?
– Может, там прячусь я сам? Ты когда-нибудь сможешь доверять мне? Не как Воронцову, не как брату Аллы, а просто – мне.
– Криминалист обязан всех подозревать.
– Да, – вздохнул он, – ты, наверное, станешь первоклассным специалистом. Таким, как Семен Михайлович.
Я поняла его намек:
– Хочешь сказать, я останусь одна?
– Лучше как он, чем как тот второй – труповзломщик с простреленной башкой.
– Ты не знаешь, через что он прошел! В него выстрелила девушка, которую он любил!
– Вот что для вас настоящая любовь. Быть убитыми или убить.
– Для нас? Для убийц?
– Я уже не понимаю, кто ты, Кира. Камиль свою пулю словил, а моя пока только летит вот сюда, – ткнул он себя пальцем в центр лба.
– Ты удивлен?
– Я удивлен, что люблю тебя, несмотря ни на что.
Он подошел, но не стал пытаться обнять, хоть я чувствовала, как его тянет ко мне прикоснуться. И мне хотелось того же. На мгновение вдруг показалось, что в этом подвале, куда нас швырнули, я буду счастлива с Максом в последний раз.
Решив, что не хочу терять время, я ринулась к нему, крепко обнимая.
– Я не говорила, но знай, я тоже тебя люблю.
– Кира, – сдавил он меня крепче, – что мы творим? Кто-то бережно пользуется жизнью, а мы используем ее, как бессмертные. Ты умеешь
Закрыв глаза, я первым делом соединила наши с Максом идеальные пазлы душ. Мы все еще были с ним единым целым. Я всегда это знала, но спрашивать Аллу о будущем… нет, я не могу.
Я и без Аллы чувствую, что белого в будущем нет.
Лишь чернота и серость с редкими прояснениями.
Когда через три часа мне надоело обследовать комнату, пол, стены, когда за оконцем у самого потолка – двадцать на двадцать сантиметров с впаянными прутьями решетки – стемнело, я села на край матраса. Отвернувшись лицом к стене, я была готова пустить слезу. Один на один с пустотой и мраком, что спрячет меня и не станет судить.
Но и успокоить мрак тоже не сможет.
Матрас за спиной качнулся, когда рядом сел Максим. Он свернул из своей кожаной куртки подушку, опускаясь на нее головой, и прижался ко мне со спины, аккуратно обнял за плечо и поцеловал за ухом.
– Когда все закончится, Макс?
– Когда все мы закончим рыть прошлое. Когда настоящее перевесит.
Я повернулась к нему. Хотела посмотреть в глаза, но свет в комнате погас. Его выключили сверху.
– Попробуй уснуть, – коснулся он поцелуем-бабочкой моего виска. – Я буду на стреме. Не хочу оказаться на ведре, когда нас будут штурмовать.
– Я полгода не сплю. Отключаюсь на три часа глянуть кошмарное кинцо – и обратно. Все учебники перечитала по программе первого курса и почти доделала каталог для работы. Спи лучше ты, а я покараулю.
Он был вымотан не меньше и засопел через пару минут. Что ж, мне не привыкать развлекать себя в мыслях логическими схемами – кто виноват и что делать. Вот только схема все больше изгибалась, плелась и запутывалась, становясь точь-в-точь паутиной с застрявшим в сердцевине журавлем.
Если я могла проткнуть стяжки настоящего, то освободить от стяжек прошлое у меня не получалось. Как и освободиться от него самой.
Три часа моего сна закончились, когда брякнула входная дверь. Очнувшись, мы с Максимом вскочили с кровати, соображая, где мы (на это ушла секунда) и что произошло (на это ушло две секунды).
В центр стола был брошен пакет, от которого разносился аромат фастфуда.
– Кормушка.
Я открыла сверток и почти сразу его выронила, держа в руках только стакан с кофе.
– Чего там? Дохлые мыши?
– Банановый латте, – приподняв крышку, я принюхалась, – с апельсиновым сиропом.
– Рецептик так себе, – скривился Максим.
– Это послание. Такую бурду пью только я! Кто-то знает…
– Цитрус с молоком? А последствия от него такие же… яркие?
