Он выдернул из стены лезвие. Острое, серебристое, прекрасное, открывшее зеркальные ворота моим сестрам. Я смотрела в отражение трюмо и видела, как нож в руках Максима кромсает вместо лесок меня.
Взмах.
Красные разводы расчертили белки его глаз.
Смех сестер, стоявших бок о бок рядом. Они больше не отражались. Они были здесь, а в зеркале остались только я и Максим с окровавленным клинком.
– Помогите! – пробовала я кричать, чувствуя, как Макс резанул не по корсету, а по коже моей спины.
– Кира! – схватил Максим меня за руки изо всех сил. Он попал на едва затянувшиеся пролежни от стяжек, и руки прострелило адской болью. – Не двигайся!
Я смотрела на обожженное красным лезвие в его руке, на новые раны, проступившие на моей коже в том самом месте, где располагалась татуировка журавля. После ударов моя птица лишилась обоих своих крыльев.
Оттолкнув Максима, я понимала, что времени открыть дверь у меня нет, потому рванула к балкону. Перебросив канат (не думала, что маньяком, от которого я буду сбегать, окажется мой парень!), соскользнула на землю на испачканных кровью ладонях, слыша, как Макс продолжает звать меня, пытаясь догнать.
Активировав браслетом самокат, я вжала рукоять газа до упора. За спиной о крышку люка ударился брошенный Максом нож, а его вопль разрезал сумрак:
– К-и-и-и-р-а-а-а-а!!!
– Да? Кто?.. – сонно бормотала трубка домофона.
– Камиль, это я, Кира…
Он ждал меня у стены напротив лифта.
– Пошли, – хватило ему пары секунд, чтобы оценить полученные мной повреждения. – Здесь только твоя кровь?
– Не знаю… Может, кровь Максима, я не уверена. Я не знала, куда идти…
– Кто это сделал? Кто на вас напал? Где Максим?
Я молчала.
– Кира, кто? Максим?.. – заходили ходуном его челюсти. – Это он?
Камиль откинул мои волосы, прилипшие с подсохшей кровью к спине, и наскоро криво натянул медицинские перчатки.
– Я посмотрю, не вертись, – повернул он меня за плечи, но оказаться второй раз спиной к мужчине я себе позволить не могла.
Тем более здесь тоже было зеркало. Дурацкие прихожие! Какой зеркальный маньяк их придумал?!
Меня начал бить озноб, и я отшатнулась, оставляя красный росчерк с окровавленных пальцев на его обоях.
– Ты стояла спиной, – начал Камиль озвучивать версию, читая о случившемся по моим травмам, – первый порез был там, на спине. Обернулась. Закрылась рукой, – повторил он мое движение, – получила еще два.
– Макс должен был разрезать шнурки корсета… а не меня…
Камиль открыл двери комнаты, куда я раньше не заходила, и показал на вытянутую кушетку с отверстием для лица.
– Ложись на живот. На спине стяну порез хирургическим клеем, а на руку с татуировкой наложу три шва.
В зале медика-криминалиста не оказалось забальзамированных змей, человеческих черепов и скелета динозавра. На журнальном столике стоял засохший букет из роз, покрытый пылью. Завалы книг, недопитая чашка чая поверх стопки географических журналов, блокноты с черными страницами, предназначение которых мне всегда было неясно.
На полу ковер с отзеркаленным неправильным рисунком Эйфелевой башни и подписью «evoL». Слово было затерто и выглядело шершавым и грязным на светлом фоне.
На стене возле стола находился экранчик видеодомофона с треснутым стеклом, покрытый сверху одноразовой пленкой, которую клеят на новые смартфоны или ноутбуки.
Камиля окружали «неправильные» вещи, которые никто, кроме него, не смог бы понять. Или захотеть приобрести. Может, поэтому я чувствовала себя здесь комфортно (пусть израненной, я бы вернулась только сюда, а не отправилась бы в больницу), похожая на все надломленное, треснутое, помятое.
Я тоже была неправильной, идеально вписываясь в обстановку.
Сегодня еще и порезанной (зигзагом!? Как поступала с фотками моя мама).
– Ковер… Почему слово «любовь» напечатано зеркально?
– Бракованный и шел со скидкой. Когда жена уходила, была осень. Ноябрь. Я запомнил, потому что она вытерла о него подошвы грязной уличной обуви. Хотела зачеркнуть слово «любовь».
– Где она сейчас?
– Кир, у тебя кровь хлещет, а ты хочешь про бывшую поговорить? Ложись. Склею тебя и пришью.
– «Склеить» и «пришить», как по-разному могут звучать обычные слова, – смотрела я на стертую «evoL», втоптанную в грязь.
– Лидокаина нет, – обрадовал Камиль. – На спине больно не будет, а руку акупунктурой обезболю.
Я опустилась на живот, чувствуя, как пульсирует кожа спины. Пододвинув табуретку на колесиках, Камиль сел рядом, вооруженный ножницами. Быстрый хруст шнурков корсета освободил мои легкие. Пальцы Камиля прошлись вверх и вниз, как по струнам гитары или доске для стирки белья.
– На тебе три бюстгальтера? Кажется, благодаря их крючкам нож не ушел глубже. Будет щипать. Дать дощечку в зубы?
Участок спины в десять сантиметров заныл, завибрировал, извергая пузыри из растревоженной раны. Быстрые прикосновения свернутой марли. Пальцы Камиля в перчатках стянули края пореза, прохладная струйка клея легла сверху. Края раны прижались друг к другу, и я ощутила тепло. Сверху Камиль прилепил широкий пластырь.
