Вы спросите, что влекло к гробу Джема простой народ. Трудно сказать… Народ как целое испытывает обыкновенно те чувства, которых не может выразить отдельный человек. Этих людей, сдается мне, влек другой союз, очень древний и прочный, союз между всеми гонимыми в человеческой истории. По их суждению, Джем познал высшую муку – изгнание. Они шли поклониться этой муке. Чтобы своим присутствием успокоить дух Джема, уверить его, что он действительно вернулся к своим.
Несмотря на то что по воле Мехмед-хана прах Османов, начиная с него самого, должен покоиться в Стамбуле, мы похоронили Джема в Бруссе. От Валлоны до Бруссы – через всю империю, которой он мечтал править, – проехал султан Джем; в Бруссе, где он правил восемнадцать весенних дней, и покоится его тело. Рядом с могилой шехзаде Хасана, брата Мехмед-хана, задушенного по его повелению, дабы не было в государстве раздоров, находится и могила Джема – любимого сына султана Мехмеда. Создавая закон, человек не ведает, кому он нанесет удар.
«Султан Джем, сын Мехмеда Завоевателя» – мерещится мне, что изображенная здесь тугра перерисована с того листа, который Джем подписал незаполненным и куда брат Д'Обюссон вписал приговор о его изгнании. Так что тело Джема придавлено не только мраморной плитой, но и рукой великого магистра.
Очень часто на этой мраморной плите можно увидеть дары – чаще даже, чем на могиле хана Османа. При жизни Джем повсюду был чужеземцем: сербом или неверным – у нас, сарацином или мавром – у христиан. Но после смерти почему-то принадлежит всем. Вероятно потому, что не придумать ничего более общего для всех людей, чем страдание.
