Дело «Тысячи и одной ночи» полностью

В подвале было сыро, душно и жарко. Луч моего фонаря скользнул по выбеленным стенам; весь пол был заставлен огромным количеством ящиков и устлан ковром из стружки и опилок. В дальнем углу стоял холодный котел с трубами, покрытыми асбестом; весь подвал, по моим прикидкам, тянулся футов на сто. Прямо над печью на дальней стене под самым потолком виднелись три откидных окна. Слева от котла находилось углехранилище, что-то вроде высокого загона со стенами, обшитыми деревом, его дверь была обращена к передней части подвала, в нем еще оставалась подкопанная горка угля. Я везде выискивал того типа с бакенбардами, ожидая бог весть чего; и я заглянул даже туда. Нигде не было и следа его пребывания. Тем не менее во мне росло некое беспокойное ощущение. Здесь что-то было, пусть и не тот человек. Вытянув перед собой руку, чтобы не удариться головой о трубу, я нащупал электрическую лампочку; и она все еще была теплой. Откуда-то потянуло сквозняком, и я готов был поклясться, что слышал, как кто-то идет.

Справа находилась бетонная лестница. Подвал тянулся гораздо дальше нее; она была воздвигнута, словно монумент, напротив дощатой перегородки, отделявшей эту довольно узкую часть подвала от остальных складских помещений. Ступеньки шли в направлении, противоположном тому, откуда я пришел. Я стал подниматься, фонарик я выключил, но держал его наготове. Наверху была огнеупорная стальная дверь, выкрашенная под дерево и снабженная пневматическим клапаном, чтобы она не могла захлопнуться. Я потянул за ручку. Клапан зашипел так резко и пронзительно, что я замер в дверном проеме…

Передо мной открылся темный просторный зал с мраморным полом. И посреди этого зала кто-то танцевал.

Этот факт был неоспорим. От стен отражалось и доносилось до меня эхо этой жуткой чечетки. Бо`льшая часть зала находилась слева от меня, в то время как я стоял лицом к парадному входу в музей: мне открывался вид на балюстраду белоснежной мраморной лестницы. Где-то наверху сверкал огонек электрического фонаря. Он оставался неподвижным. При таком освещении мраморный пол казался мертвенно-белым, свет неровно растекался по предмету, на который струился: это был продолговатый ящик около семи футов в длину и трех в высоту, на его поверхности поблескивали шляпки новехоньких гвоздей. Вокруг этого ящика среди скачущих теней, пристукивая и притопывая, резвилась маленькая человеческая фигурка. И еще большего гротеска происходящему добавляло то, что на этом человечке была опрятная, с латунными пуговицами, голубая униформа служащего музея; и всякий раз, когда тот дергал головой, в темноте сверкал лакированный кожаный козырек на его аккуратной синей фуражке. Все это веселье окончилось звуками тяжелейшей одышки. Он пнул ящик, и громогласное эхо взлетело под самый потолок. Когда он наконец заговорил, то смог выдавить из себя лишь шепот.

– О женушка Гарун аль-Рашида! – с какой-то нежностью произнес он. – Уф, уф, уф-ф-ф! Дух, я призываю тебя! Дух!

Это чистая правда, но тогда глазам своим поверить я не мог. Все происходило точно как в мультике, в котором всяческие неодушевленные предметы вдруг оживают с наступлением темноты; и чувство у меня было такое, будто нет ничего менее одушевленного, чем музейный служащий. Однако его гнусавый голос был вполне реален. Хрипло усмехнувшись раз-другой, он оправил на себе форму, вынул из кармана фляжку, встряхнул и отхлебнул из нее, запрокинув голову.

Я включил фонарик.

Луч света пересек зал и выхватил его кадык, дергающийся вверх-вниз на морщинистой и красной индюшачьей шее. Его рука дрогнула, стоило ему взглянуть на меня. Он, кажется, удивился, но вовсе не запаниковал.

– Это… – произнес он и затем переменился в голосе. – Кто здесь?

– Офицер полиции. Подойдите сюда.

Здравомыслие вновь вступило в свои права. Он напрягся и словно бы спрятался в скорлупу ворчливости и презрения; он съежился и впился в меня взглядом, однако все еще не казался испуганным. От него даже как будто исходило некое веселье. Подхватив свой фонарь, он шаркающей походкой подошел ко мне, бормоча что-то себе под нос и двигая шеей туда-сюда. Я увидел его иссохшее, будто бы сдавленное с двух сторон лицо, морщинистое, покрытое красноватыми пятнами до самого кончика его длинного носа, на котором висели очки; его глаза тоже казались сдавленными, он сверлил меня взглядом, склонив голову чуть ли не к самому плечу. Старик нахохлился.

– Кто-кто вы, полицейский? – саркастично переспросил он. И дернул головой так, будто подтвердились его самые мрачные подозрения, и прочистил горло. – А позвольте-ка поинтересоваться, по какому поводу потребовалось вот так вламываться сюда? Откуда вы пришли? Позвольте-ка узнать, по какому такому поводу?

– Оставьте это, – сказал я. – Что здесь произошло сегодня вечером?

– Здесь? – спросил он так, будто бы до этого я говорил о каком-то другом месте. – Здесь? Ничего. Ну, если только эти богомерзкие мумии не повылезали из своих гробов, а я этого не заметил. Ничего особенного не произошло.