Бабка Уильяма была последней представительницей длинной ветви Талботов. Свое имя молодой человек получил от основателя рода: Уильям Талбот Эверзли. Весь этот дом, наполненный портретами и другими отголосками прошлого, принадлежал ему. А портретов здесь было много — судья в алой мантии и парадном георгианском парике, адмирал с косичкой, подзорной трубой в руке и глазами Уильяма на смуглом морщинистом лице. Девушкой в розовом платье середины восемнадцатого века была Аманда Талбот, совершившая романтический побег с чернобровым якобитом родом из шотландских горцев и после сорок пятого года проведшая остаток жизни вместе с ним в изгнании. У нее были чудесные лукавые глаза и нежные, улыбающиеся губы. Портрет ее висел над камином, где сейчас полыхали поленья. Кэтрин стояла у огня и ждала. Дверь была плотно закрыта, но не заперта. Скоро она распахнется… В доме все такое мирное и родное — по одну сторону холла наверх уходит лестница. Прямо у ее начала — дверь в столовую. По Другую сторону, за стеной, в которую вделан камин, — гостиная. Стены в ней выкрашены в цвет слоновой кости, а вдоль них, в старинных шкафчиках времен Аманды Талбот, — китайский фарфор, который они с Уильямом в детстве рассматривали вместе с бабушкой.
Сердце Кэтрин, колотившиеся вначале, теперь успокоилось. Ведь волноваться не о чем. Уильям возвращается домой.
Отворилась дверь и Кэтрин двинулась навстречу мужу. Он молча обнял ее. В такие моменты слова не нужны. Когда Уильям наконец поднял голову и заговорил, обоим показалось, будто они очнулись от сна. Что-то скользнуло прочь от них, чтобы присоединиться к мириадам других воспоминаний. Уильям произнес ее имя. Потом сказал:
— Да, хорошо, что мы сюда приехали. Здесь я всегда чувствовал себя по-настоящему дома.
Все еще обнимая жену за плечи, он оглянулся на камин, где жарко пылали наваленные грудой поленья — одни раскаленные, выгоревшие изнутри, другие — черные, лишь снизу охваченные языками пламени. Улыбаясь, Уильям произнес:
— Выглядит неплохо. Но что за климат! Кто бы мог подумать, что сейчас июль!
Июль! А они ехали сюда сквозь январские сумерки… Всего половина шестого, а на землю уже опустилась тьма январской ночи. Кэтрин отстранилась от мужа, боясь, что он может почувствовать ее дрожь. Затаив дыхание, она ждала его следующей фразы. И Уильям произнес ее — самым жизнерадостным тоном:
— Боже, как я голоден! Надеюсь, у Перки есть для нас что-нибудь. Еще ведь не слишком поздно, правда?
Уильям взглянул на часы и воскликнул:
— Сколько времени? Эти часы остановились на двадцати минутах шестого. А сейчас, должно быть, уже часов десять!
— Почему?
— На улице темно — хоть глаз выколи. Да, плохи наши дела.
Он озадаченно нахмурил брови, потом лоб его снова разгладился:
— Но это все не важно, пока мы здесь. Пойди посмотри, что там Перки может придумать. Я отнесу наши чемоданы наверх и умоюсь.
Кэтрин прошла на кухню и обнаружила, что миссис Перкинс наполняет кастрюли, обливаясь слезами.
— Перки, послушай, ты не должна плакать.
— О, мисс Кэти, дорогая моя, это от радости!
Поставив кастрюлю, она протянула обе руки. Кэтрин взяла их в свои и крепко сжала.
— Перки, послушай! Я тебе сказала, что он ничего не помнит до сорок второго. Но теперь он вспомнил. А последние несколько лет — забыл. По крайней мере, мне так кажется. Я не знаю. Но он думает, что сейчас — июль, что мы только поженились и приехали сюда на медовый месяц. И он думает, что сейчас — десять вечера, потому что на улице темно. Перки, ты должна мне помочь!
Миссис Перкинс подняла глаза:
— Что я могу сделать, моя дорогая?
В голосе Кэтрин зазвенел смех:
— Он говорит, что голоден, и хочет узнать, что ты можешь предложить нам на ужин.
Розовое лицо кухарки просветлело.
— Ну, тогда мне нужно просто закончить. Суп уже почти подогрет, и есть отличный пирог. Подать его холодным или поставить в духовку?
— Надо спросить Уильяма.
— И я сделала шоколадный торт — как раз как вы любите, мисс Кэти.
— Чудесно!
И тут вошел Уильям, поцеловал миссис Перкинс, уселся на край кухонного стола — за эту привычку его бранили, сколько Кэтрин себя помнила, — и сказал смеясь:
— Ну и погодку вы нам наколдовали! Я, переходя дорогу, собственную руку не мог разглядеть. А Кэтрин не могла своего обручального кольца увидеть. Она вам его уже показала? Она страшно горда тем, что теперь замужняя женщина. — Уильям взял ее левую руку и выставил вперед: — Выглядит неплохо, правда? И звучит хорошо — миссис Уильям Эверзли! И Перки, дорогая, это, конечно, ничуть не романтично, но мы просто умираем от голода! Не понимаю, почему мы так долго сюда добирались. Если в ближайшее время я чего-нибудь не съем, то моей эпитафией будет «УМЕР ОТ ГОЛОДА В ДЕНЬ СВАДЬБЫ».
Миссис Перкинс храбро взяла себя в руки, ничем не выдав своих чувств:
— Тогда вам лучше выйти из моей кухни, мистер Уильям, и слезть со стола, а то ничего не получите!
