В таком духе я и вел разъяснение, все больше воодушевляясь. А он отвечал немногословными и уж беззлобными репликами, видимо, смирившись с тем, что добыча от него ушла. Постепенно наш разговор перешел в нечто, похожее на мирную дискуссию, в которой то и дело повторялось: «Да я все понимаю, но ведь с другой стороны…», «Да это, конечно, так, но и ты пойми…».
И уж не помню, как это вышло, только кончили мы тем, что раз дело слажено, то надо распить мировую. А без этого вроде что-то не договорили.
Деньги у меня с собой были. Он сходил в дом и тоже взял. На распитие мировой мы купили не одну, а две. Правда, вышло затруднение с тем, где нам выпить. У тети Лизы ему не хотелось, а мне тем более. У него мне не хотелось да и ему тоже. В конце концов остановились в каких-то жиденьких кустиках недалеко от свалки.
Мы пили из горлышек, чокались прямо бутылками, закусывали дешевыми сырками. И разговор наш становился все теплее и сердечнее. И когда касались главного, он кричал: «Да это все Ирка, змея!» — и валил все на Ирку, и костерил ее на все лады, а себя жалел как подневольного. И я его жалел. В конце мы уж вовсю «уважались» и обнимались, как горячо любящие братья.
Вернулся я потемну. Тетя Лиза меня встретила встревоженными восклицаниями:
— Да где же ты запропастился! Чем дело-то кончилось?
— Все улажено, — торжественно заверил я ее. — Устроил так, как надо, все по справедливости!
— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула она. — А чего ты такой, сильно выпивший?
— Распивали с ним мировую.
— А вот это уж ни к чему, — поморщилась тетя Лиза. — Он тебе не пара, и нечего было с ним распивать.
— Да нет, он ничего, — возразил я и завалился спать.
А на следующее утро я проснулся очень рано и с отвратительным ощущением. Противно гудело в голове и во всем теле, противным был вкус во рту. Но противнее всего было воспоминание о том, как я пил с Петькой и обнимался. Я вспомнил вчерашние слова тети Лизы насчет «он тебе не пара» и стал сам себе еще более противен. Нет, это чепуха, что водка все улаживает и все углаживает. Наоборот, она только смазывает и запутывает все в такие узлы, которые уж невозможно развязать.
Я не встречался больше с Петькой Сычевым и старался с ним не сталкиваться. Он тоже, кажется, не рвался ко мне и тоже как будто меня обходил.
Тетя Лиза расплатилась за крышу деньгами.
Потом началась подготовка пуха и непосредственно вязка паутинки для Петькиной жены. И начались новые огорчения: паутинка почему-то упорно не давалась тете Лизе. Пошли охи, ахи и вздохи. Приходящим по разным мелким делам соседкам, прежде всего той же Полине, высказывались жалобы такого вот рода:
— Очень трудно идет эта паутинка. Вчера с решеткой завязла: вижу, что-то не так выходит, а что не так, не могу сообразить. А, оказывается, вот эту накидку надо под послед дать, а я ее вон куда плюхнула. Чуть не полдня ушло, пока разобралась. Сколько я этих решеток перевязала, а тут — на тебе. Трудно идет паутинка, никогда так не было.
Полина сурово замечала: «Ты, видно, для жены этого рвача Петьки вяжешь», что, как видно, означало: потому и платок не идет, что предназначен для жены Петьки, он и дальше не пойдет.
Потом тетя Лиза вдруг утихомирилась: прекратились ахи, вздохи и жалобы. И сразу как-то забылось, кому она вяжет и как у нее вяжется.
А закончилась воя история самым неожиданным для меня образом. Связавши паутинку, тетя Лиза не понесла ее Петькиной жене, а отвезла одной учительнице, продала ей, на вырученную сумму купила большой пятикруговой платок на базаре и уж его-то вручила Петькиной жене за такие же деньги. Поначалу мне были непонятны все эти купли-продажи, от которых выгоды — ни на грош, а хлопот и траты времени — уйма. Все выяснилось из позднейших разговоров с соседками.
Оказывается, та учительница когда-то купила у тети Лизы паутинку для дочери и тут же стала упрашивать связать еще одну — для сестры. И адрес свой вручила чуть ли не насильно. И вот теперь, когда для Петькиной жены паутинка не заладилась, тетя Лиза решила ее переадресовать. И тут…
«…как только я для учительницы-то загадала, так дело у меня и пошло. Люди-то они, видать, хороши».
Обо всей этой истории, которая началась с крыши и закончилась злоключениями с паутинкой, обо всех ее перипетиях потом было много разговоров в тети Лизиной избе и около, много рассуждений, бесчисленных возвращений к одному и тому же. Эти разговоры чаще всего заканчивались так: «Вот тебе и баш на баш. Петькин-то баш вышел на самом деле никакой не баш, а целая морока».