Вскоре стало ясно, что общение Лидии Михайловны с тетей Лизой и ее паутинкой, хождение на базар, долгие беседы о пуховязальном деле дали какое-то новое направление ее мыслям и всему ее жизненному укладу. Все чаще она, улучив время, останавливалась перед обретенным платком, подолгу его разглядывала, переспрашивала у меня о том или ином узоре. Мои ответы вскоре перестали ее удовлетворять, и она бежала за разъяснением к тете Лизе. Ходила и на фабрику пуховых платков, и на комбинат, приносила оттуда снимки разных платков, их деталей. И всю эту беготню, все эти хлопоты она каким-то образом уж связывала со своей работой…
Последний ее разговор с тетей Лизой, который я слышал, состоялся в тети Лизиной избе. Говорили они что-то насчет того, трудно ли научиться вязать, как учились когда-то и как сейчас учатся. Окна были задернуты плотными занавесками, в избе было сумрачно, прохладно и приятно отдыхалось после уличной жары. Размеренно тикали часы, помурлыкивал кот на своей мягкой лежанке, помурлыкивал динамик в углу. И сквозь эти успокаивающие звуки слышалась неторопливая ровная речь, словно бы мягко погружающая в толщу времени…
— …Мы-то с самых ранних лет приучались вязать. На посиделках-то само собой, это уж потом. А спервоначалу дома, между хлопотами по хозяйству. Это у нас было вроде и делом, и отдыхом, и развлечением. Сейчас-то совсем не так, не хотят девчата вязать. Хотя бы моих взять: как из деревни приедут, сначала-то вяжут, пока не осмотрелись. А как осмотрятся — тут уж трудно их усадить. Да и то сказать, сейчас ведь и театры, и кино, и телевизор — это куда интересней, чем над платком колдовать. И опять же, они ныне все по школам, да по институтам сидят, а дома еще и за уроками — небось надоедает сидеть…
…Вяжут и сейчас, все больше вяжут. Вон на базаре платков сколько, вы сами видели. Но главное — не просто вязать, а как вязать. Молодые-то ныне все больше бредни лепят. Как стары мастерицы перемрут, так и настоящи платки исчезнут. А что касаемо научиться вязать, так это больше дело семейственное, домашнее. Но, говорят, сейчас и в школах учат, на уроках труда — где-то в районе, что ли…
А через год, в течение которого я успел перебраться в другой конец города, сменить работу, жениться и стать отцом, то есть спустя, по современным понятиям, целую вечность, я вдруг наткнулся на одно коротенькое сообщение в нашей газете, прочитал его и сразу вспомнил о платковых хлопотах Лидии Михайловны. В сообщении говорилось, что принимаются девушки во вновь образовавшееся профтехучилище на обучение по специальности вязальщиц пуховых платков. И затем все как положено: учащиеся обеспечиваются бесплатным обмундированием и трехразовым питанием, иногородним выплачиваются квартирные и так далее.
Сразу же пришло в голову: а ведь появление этого училища, пожалуй, не обошлось без участия Лидии Михайловны. Во-первых, она же работает в управлении профтехобразования, а во-вторых… ну, просто не могло без нее обойтись.
И тут загорелось неодолимое желание узнать, в какой же степени она причастна к этому делу. А стало быть, и тетя Лиза со своей паутинкой — как первоисточник. В памяти всплыли картины той жизни и те два дома, причем на первом плане — маленький, деревянный, из двух комнат, с многострадальной сенной крышей. И потянуло туда… Захотелось взглянуть на все, особенно на тот домик, на сенную крышу, пройти в избу, убедиться, на том ли самом месте висит иконка, стоит ли сундук — ровесник хозяйки, увидеть ее саму, склонившуюся над паутинкой.
Меня потянуло туда так же, как иных вдруг начинает тянуть после многолетней разлуки на свою родину. Да в сущности у меня там и была родина. Другой-то, строго говоря, и не было.
Появление Володи редкий раз оставалось незамеченным. Особенно с утра, когда клиентов мало, когда поварихи и раздатчицы еще не умаялись, не измочалились в кухонной жаре и духоте, а работницы по столам — в обеденных залах.
Начиналось обычно с того, что раскрывалась дверь и через нее протискивалось плечо Володи, нагруженное говяжьей тушей или ящиком, в котором позвякивали бутылки с кефиром, либо сливками, либо фруктовой водой. Потом появлялся и сам Володя, целиком.
И тут же, кто видел это: и раздатчицы, и кассирши, и буфетчицы — все начинали весело переглядываться и как-то по-особенному улыбаться в сторону Володи. И слышался радостный выкрик:
— Ой, да кто же это пришел-то?
И следом:
— А кто пришел?
— Да ведь Володя пришел-то!
— Да ну?
— Ну да!
— Володя, дай-ка я разгляжу, какой ты сегодня.
— Да не мешайте вы ему, черти, — вступалась буфетчица. — Вот сюда, Володя, ставь ящики-то. Сюда, сюда. Вот спасибо. Вот умница.
— Здравствуй, Володя, — по-ангельски пели пролетавшие мимо беленькие практикантки кулинарии. Обычно они всех мужчин, причастных к системе общепита, называли «дядями», но им и в голову не могло бы прийти, что и Володю можно называть «дядей Володей».
— А Володя-то нынче побрился, — слышалось откуда-то.
— Да ну?
— Ну да?
— Ай да Володя!
— Жениться поди собрался.