На полу, в глубине комнаты, вижу тело. Лежит на спине. Одна нога согнута, торчит коленом вверх. Штаны если и были, то сгорели. Остался сапог с оплавленным голенищем. Мясо спеклось и отстало от кости. В нос бьёт запах хорошо прожаренного филе. Мой желудок издаёт голодный стон, напоминая, что пуст со вчерашнего вечера, успев соскучиться по вкусной и здоровой пище.
Сардак! Это ведь человечина! Я хоть и тёмный, но не людоед же, в конце-то концов. Что за дела?!
– Милорд, вам помощь не требуется?
Мужик неотступно следует за мной. Переминается с ноги на ногу, ждёт указаний. Видать, уличный староста. Иначе бы давно сбежал, как те, на улице.
Раз уж на то пошло, решаю воспользоваться предложением:
– Сообрази что-нибудь перекусить, уважаемый.
– Как будет угодно, милорд, – округлил глаза, но кинулся исполнять.
Похоже, не понимает, как можно есть при виде такого. Ладно, вернёмся пока к убиенному.
Преодолевая требовательные завывания желудка, вхожу в комнату. Дым ещё не рассеялся. Полумрак. Хорошо хоть фонарь с улицы прямо в окно светит. Впрочем, при желании я неплохо вижу и в полной темноте. Происхождение, знаете ли, сказывается.
Итак, что тут у нас?
Угу, мужик среднего возраста. Рожа явно бандитская. Не удивлюсь, если при ближайшем рассмотрении окажется весь в наколках. Старый, уродливый шрам на щеке. О, а эта дырочка на горле совсем свежая. Аккуратная такая, кровь почти не сочится. Похоже, стилетом ткнули. А башка разбита. И бровь тоже. Били его. Разборки между тёмными? Ну-ну…
Одет просто. С виду обычный горожанин. Но это ни о чём не говорит. Всяким бандюгам и прочей швали незачем из толпы выделяться. Они же знают, что я где-то рядом хожу. Маскируются, мрази… Но сейчас не об этом. Что дальше?
Верхняя часть туловища сохранилась, а вот нижняя… М-да. Её-то, судя по всему, и подпалили, закидав тряпками да обломками мебели. Кое-что сгореть не успело. Вон кусок одеяла, вон половина шторы, а вон и ножка от стула. Ага, на ней чья-то рука оставила кровавые следы. Вполне возможно, что рука нашего убийцы. А кровь чья?
Поднимаю эту деревяшку, чтобы внимательнее рассмотреть. Нюхаю. Чувствую чужую боль, злость и страх. Пока ничего не ясно.
Нахожу самый жирный красный потёк, слизываю. Катаю на языке, запоминая вкус и эмоции. Склоняюсь над покойником, сую мизинец в найденную ранку на шее, пачкая перчатку в крови. Только успеваю отправить в рот очередной тест на кончике своего пальца, когда сзади раздаётся непонятное жалкое блеяние:
– Ми… ми… ми…
Обернувшись, вижу мужика, которого давеча посылал за едой. Стоит у входа, вылупился на меня, словно сардак перед ним, а не тёмный стражник Его Величества, и миску с пирожками держит.
– Ми… Ми-лорд, – наконец, выдавливает и, не в силах больше произнести ни слова, протягивает пирожки.
А те так и пляшут в трясущихся руках. Лишь каким-то чудом ни один из них не полетел на пол. Я, конечно, человек не привередливый, но вряд ли смогу по достоинству оценить вкус еды, если она перемазана сажей и размякла в грязной воде, которой заливали пожар. Поэтому спешу сцапать миску, выхватить первый попавшийся пирожок и впиться в него зубами. А почему нет? Имею право, потому как есть хочу. А кровь из раны я уже распробовал и с полной уверенностью могу сказать: на ножке стула кровь убитого. Лупили его этой самой ножкой, почём зря, вот что. Может и стул на нём сломали.
Нет, долго ещё этот мужик таращиться будет?
– Послушай, уважаемый, – говорю, едва прожевав откусанное. – Не надо буравить меня взглядом, а то дыру проглядишь. Мой камзол, между прочим, не из дешёвых. Не расплатишься потом.
Судорожно сглотнув, мужик вдруг резко бледнеет и наваливается спиной на дверной косяк. Мне здесь обмороков только не хватает. Ох уж эти светлые…
По-человечески его, конечно, жаль. Видно, что трусит, но не ушёл ведь. Наоборот, помочь пытается. Даже вот еду принёс.
– Ты уличный староста? – вздыхаю обречённо, уже махнув рукой на неизбежное зло в образе пожилого мужика.
Тот часто кивает. Всё равно бы пришлось его допрашивать, так почему не сейчас? Совместим, что называется, приятное с полезным. Только если он и дальше будет немого из себя корчить, самолично язык отрежу.
– Как звать? – пытаюсь разговорить старосту.
– Кар-К-карт, – еле выговаривает.
– Каркарт?
– Н-нет… К-карт.
– Ааа, Карт, – глядя на его радостные кивки, начинаю соображать, что мужик просто заикается.
Странно, до этого, вроде, нормально говорил. Это что же выходит, он из-за меня заикой сделался? Вот сардак!
– Послушай, дружище Карт, а что ты здесь ночью забыл? Не спалось? Решил прогуляться?
– Д-дык, ваш… милость, – о, нашёл как обращаться. – Живу я недалече… Вот… Фонари зажигаю. Проверяю, значица, их по ночам. Я ж староста… уличный.
– Ну?
– Вот… А когда, значица, к ентому фонарю подошёл, гляжу, а в окне огонь полыхает. Я к дверям, а те заперты. Ну и побёг за водой, да народ на подмогу созывать. Кого по пути кликнул, те, ваш милость, и подоспели. Мы с Варфоломеем через окошко влезли. Дверку потом уже, значица, снутри отпёрли.
– Понятно. Когда подходил сюда, кого-нибудь видел?
