Но надеждам на успешное завершение дела было не суждено сбыться. Поскольку закончилось все быстрее даже, используй дуэлянты пистоли. Не было никакого мелькания клинков, никакого прощупывания противника осторожными ударами. Да Эскопаро отсалютовал своему противнику, опустил клинок в среднюю позицию и моментально атаковал. Сделав длинный стелющийся шаг с одновременным выпадом, он пронзил корпус да Агато.
“Демоны!” — только и успел подумать да Гора. И бросился бежать к дуэлянтам, один из которых уже падал срубленным деревом, а второй — вытягивал из рукава платок, чтобы оттереть с клинка кровь.
— Коронный сыск! Оружие в ножны!
Это орали его люди, тоже увидев нештатное развитие событий. Они рассчитывали успеть, пока поединщики обменяются прощупывающими ударами, после которых уже нельзя будет отговориться, что они вышли погулять под лунным светом на кладбище исключительно из-за любви к подобным прогулкам.
Все замерли. Да Эскопаро остановил руку с платком, в полусогнутом положении остановился медикус, кинувшийся к поверженному да Агато, испуганно дернув головой застыл жрец. Поляну наводнили люди барона, выкрикивая требования оставаться на местах и отсекая возможности для бегства тем, кому в голову могла прийти такая идея. Никто, однако, бежать не спешил.
Бенедикт первым делом подбежал к лежащему на земле дуэлянту и, увидев рану, пробормотал проклятье. Удар да Эскопаро пришелся юнцу да Агато в живот, на ладонь выше пупка. С такими ранениями шанс выжить, конечно, имелся, но Единый свидетель — крайне невысокий!
— Вы все арестованы за проведение дуэли, синьоры! — холодным тоном произнес он выпрямляясь, хотя внутри кипел, как вода на печи. — Всех вас доставят в Инверино, где вы будете ожидать решения своей судьбы.
И не удержавшись, зло добавил:
— И молитесь Единому и пророкам Его, чтобы мальчишка выжил!
Раненого погрузили на носилки и унесли. В сопровождении медикуса, внезапно сообразившего, что легкие деньги, на которые он рассчитывал, быстро превратились в большие проблемы. Священника отпустили, а остальных, включая ругающегося да Коста и молчаливого да Эскопаро, увели. В сопровождении своих телохранителей Бенедикт отправился вслед за ними.
“Шанс еще есть!” — убеждал он себя, пересекая площадь и глядя на темную громадину замка. Разум барона в критических обстоятельствах начинал работать на несколько порядков быстрее, чем обычно, отсекая соображения этики и морали и рассматривая сугубо прикладную часть стоящей перед ним задачи. — “Вызвать отца с их семейным лекарем прямо в замок. Пустить лекаря к раненому только после того, как отец согласится говорить. Мальчишке прямо сейчас вызвать личного лекаря герцогини, он живет в замке. Да Агато, понятное дело, об этом не говорить. Если баронет умрет, допрашивать отца сразу же, пока он будет раздавлен горем. Какой-никакой, а шанс!”
Арестованных отвели в камеру замкового подвала, а раненого положили в восточном крыле замка, в одном из гостевых покоев. Туда же явился сонный, но собранный и очень деловитый личный Ее высочества лекарь. Больше похожий на деревенского кузнеца, чем на дипломированного медикуса, он осмотрел рану, сухо (в ответ на вопрос да Гора — каковы шансы да Агато выжить), сообщил, что ничего никому обещать не будет, и выгнал из комнаты всех лишних людей, включая и кансильера коронного сыска. Которому пришлось смириться и уйти в свой кабинет ждать отца да Агато. Предварительно отправив весточку табранскому полковнику с непроизносимым именем с просьбой как можно скорее явиться в замок.
Барон примчался в Инверино буквально через полчаса после того, как его наследник попал в руки лекаря. К сыну его, разумеется, не пустили, и он направился к тому, кто наложил этот запрет. За это время медикус герцогини уже успел отчитаться перед кансильером, что жить баронет будет, поскольку клинок его противника не нанес фатальных повреждений внутренним органам. Этого, влетевший в кабинет Бенедикта, старший да Агато не знал, поэтому ожидаемо начал с угроз и оскорблений. Слегка успокоившийся к этому времени да Гора, с минуту слушал потоки брани.
Барон да Агато был невысок ростом, но крепок телом, если не сказать больше — могуч. Распахнутая шуба, которую он накинул прямо на домашний костюм в восточном стиле (короткий халат и широкие штаны-шальвары), сообщали, что собирался он в Инверино в крайней спешке.
“Хороший знак!”
— Почему меня не пускают к сыну!
Это была первая фраза, которую тан произнес без ругательств. Для да Гора это стало сигналом, что с молчанием можно заканчивать.
Он поднял руку, прекращая возмущения визитера.
