Судя по всему, сместить Рашидова силовым способом Андропов попросту опасался, прекрасно зная, каким авторитетом тот пользуется в Узбекистане — такой любви у рядового населения мало кто имел из республиканских руководителей. Поэтому волевое смещение потребовало бы от Москвы какого-то объективного объяснения, а его у нее как раз и не было. Поэтому и был избран путь дискредитации Рашидова по примеру того, что было проделано с бывшим лидером Грузии Василием Мжаванадзе. Тот тоже был в большом авторитете у жителей республики, из-за чего его смещение растянулось на полгода: сначала Москва начала «чистку» в Тбилисском горкоме, выпустив специальное Постановление ЦК КПСС о неблагополучном положении дел в нем (март 1972) и сместив почти все его руководство (новым руководителем города был назначен Эдуард Шеварднадзе), а осенью, на волне тех разоблачений, которые растиражировали подконтрольные власти СМИ, Мжаванадзе был смещен со своего поста и его место занял все тот же Шеварднадзе. В Узбекистане предполагалось проделать почти то же самое, только центром операции должна была стать не столица республики Ташкент, а Бухара.
О том, какие чувства одолевали тогда Рашидова, рассказывает очевидец — Н. Мухитдинов (как мы помним, в начале 60-х, когда он был членом Президиума ЦК КПСС, у него были весьма натянутые отношения с Рашидовым, однако с тех пор утекло слишком много воды):
«В мае 1983 года в ЦК и правительстве Союза приняли решение о проведении в конце месяца в Ташкенте Всесоюзного совещания по хлопку, пригласив туда руководящих работников всех хлопкосеющих республик… Мне поручили выступить с докладом на этом совещании (Мухитдинов с 1977 года занимал пост заместителя председателя президиума Торгово-промышленной палаты СССР. —
На следующий день после выступления вместе с председателем Торгово-промышленной палаты Узбекистана Д. Ильхамовой мы встретились с Рашидовым. После ее доклада о том, как прошло совещание, он сказал:
— Я читал все выступления и считаю обвинения в адрес Узбекистана тенденциозными, необоснованными. Хлопок у нас хороший, никто не имеет права предъявлять нам претензии.
Отпустив Ильхамову, мы с Рашидовым остались вдвоем. Вот тут-то он впервые довольно откровенно поделился со мной своими переживаниями, сказал, что на него давят со всех сторон, что союзная печать регулярно публикует критические материалы по Узбекистану, а в самой республике — не все благополучно. Люди перестали чувствовать ответственность, и он одинок.
Я спросил, соответствует ли действительности то, о чем пишет пресса, заметив при этом, цто все материалы в общем-то из Узбекистана. Он ответил:
— В таких масштабах и формах — нет. Кое-где есть приписки, снижение качества хлопка, выявлены также факты взяточничества. Но все это, повторяю, не в таких размерах, как изображается в центральной прессе.
— Что же вы собираетесь делать? — спросил я у него.
— Честно говоря, не знаю, — сказал Шараф Рашидович. — Хотел бы, дорогой друг, посоветоваться с вами. Со мной, скажу вам доверительно, недавно беседовали руководители ЦК в Москве. Разговор был острый. Мне дали понять, что пора уходить. Я сказал, что пришлю из Ташкента заявление об уходе.
Вернувшись из Москвы, — продолжил он, — побывал на местах. Впечатление такое, что будет хороший урожай, план хлопкозаготовок перевыполним. Поэтому настроился подать заявление по завершении года.
В ответ я сказал:
— Все, о чем пишется и говорится по поводу вопиющих фактов в Узбекистане, беспокоит и тревожит многих. Думаю, будет неплохо, если вы лично проявите инициативу о созыве совещания, сессии Верховного Совета или Пленума ЦК, где откровенно, по партийному, самокритично доложите обо всем, что происходит, следует откровенно поговорить с членами ЦК, руководителями республики, областей, районов и вместе решить, как продуманными действиями положить конец нарушениям. Разобраться с конкретными фактами, действуя строго по закону, а главное — разработать и осуществить меры.
Рашидов долго молчал, отрешенно глядя куда-то, затем сказал:
— Подумаю. — И неожиданно добавил: — Возвращайтесь, Нуритдин Акрамович. Будем работать вместе.
Я ответил:
— Дорогой Шараф Рашидович, в прошлый раз (речь идет о событиях 1977 года. —
— Дорогой друг, — заметил Шараф Рашидович, — и в Ташкенте, и в Москве есть люди, которые не хотят, чтобы мы с вами вместе работали…
— Но не они же должны делать политику, — возразил я. — Что касается моего возвращения, то я бы с радостью. Но самое лучшее сейчас — поднять народ, чтобы поправить положение в хозяйстве, экономике, улучшить политическую работу.
— А вы не могли бы приехать и принять участие, если мы созовем Пленум или собрание актива?
— Это неудобно. По-разному может быть истолковано. После собрания я готов приехать и работать с вами…»
