– И я тоже, – буркнул Доу.
И тут для редактора Уэстбрука настал самый подходящий момент выступить в качестве оракула и заставить умолкнуть несговорчивого автора. Мыслимо ли позволить неудавшемуся прозаику вкладывать в уста героев и героинь журнала «Минерва» слова, не совместимые с теориями главного редактора?
– Дорогой мой Шек, – сказал он, – если я хоть что-нибудь смыслю в жизни, я знаю, что всякое неожиданное, глубокое, трагическое душевное потрясение вызывает у человека соответственное, сообразное и подобающее его переживанию выражение чувств. В какой мере это неизбежное соотношение выражения и чувства является врожденным, в какой мере оно обусловливается влиянием искусства, это трудно сказать. Величественное, гневное рычанье львицы, у которой отнимают детенышей, настолько же выше по своей драматической силе ее обычного воя и мурлыканья, насколько вдохновенная, царственная речь Лира выше его старческих причитаний. Но наряду с этим всем людям, мужчинам и женщинам, присуще какое-то, я бы сказал, подсознательное драматическое чувство, которое пробуждается в них под действием более или менее глубокого и сильного переживания; это чувство, инстинктивно усвоенное ими из литературы или из сценического искусства, побуждает их выражать свои переживания подобающим образом, словами соответствующими силе и глубине чувства.
– Но откуда же, во имя всех небесных туманностей, черпает свой язык литература и сцена? – вскричал Доу.
– Из жизни, – победоносно изрек редактор.
Автор сорвался с места, красноречиво размахивая руками, но явно не находя слов для того, чтобы подобающим образом выразить свое негодование.
На соседней скамье какой-то оборванный малый, приоткрыв осоловелые красные глаза, обнаружил, что его угнетенный собрат нуждается в моральной поддержке.
– Двинь его хорошенько, Джек, – прохрипел он. – Этакий шаромыжник, пришел в сквер и бузит. Не дает порядочным людям спокойно посидеть и подумать.
Редактор Уэстбрук с подчеркнутой невозмутимостью посмотрел на часы.
– Но объясните мне, – в яростном отчаянии накинулся на него Доу, – в чем, собственно, заключаются недостатки «Пробуждения души», которые не позволяют вам напечатать мой рассказ.
– Когда Габриэль Мэррей подходит к телефону, – начал Уэстбрук, – и ему сообщают, что его невеста погибла от руки бандита, он говорит, я точно не помню слов, но…
– Я помню, – перебил Доу. – Он говорит: «Проклятая Центральная, вечно разъединяет. (И потом своему другу.) Скажите, Томми, пуля тридцать второго калибра это что, большая дыра? Надо же, везет как утопленнику! Дайте мне чего-нибудь хлебнуть, Томми, посмотрите в буфете, да нет, чистого, не разбавляйте».
– И дальше, – продолжал редактор, уклоняясь от объяснений, – когда Беренис получает письмо от мужа и узнает, что он бросил ее и уехал с маникюршей, она, я сейчас припомню…
– Она восклицает, – с готовностью подсказал автор: – «Нет, вы только подумайте!»
– Бессмысленные, абсолютно неподходящие слова, – отозвался Уэстбрук. – Они уничтожают все, рассказ превращается в какой-то жалкий, смехотворный анекдот. И хуже всего то, что эти слова являются искажением действительности. Ни один человек, внезапно настигнутый бедствием, не способен выражаться таким будничным, обиходным языком.
– Вранье! – рявкнул Доу, упрямо сжимая свои небритые челюсти. – А я говорю – ни один мужчина, ни одна женщина в минуту душевного потрясения не способны ни на какие высокопарные разглагольствования. Они разговаривают, как всегда, только немножко бессвязней.
Редактор поднялся со скамьи с снисходительным видом человека, располагающего негласными сведениями.
– Скажите, Уэстбрук, – спросил Доу, удерживая его за обшлаг, – а вы приняли бы «Пробуждение души», если бы вы считали, что поступки и слова моих персонажей в тех ситуациях рассказа, о которых мы говорили, не расходятся с действительностью?
– Весьма вероятно, что принял бы, если бы я действительно так считал, – ответил редактор. – Но я уже вам сказал, что я думаю иначе.
– А если бы я мог доказать вам, что я прав?
– Мне очень жаль, Шек, но боюсь, что у меня больше нет времени продолжать этот спор.
– А я и не собираюсь спорить, – отвечал Доу. – Я хочу доказать вам самой жизнью, что я рассуждаю правильно.
– Как же вы можете это сделать? – удивленно спросил Уэстбрук.
– А вот послушайте, – серьезно заговорил автор. – Я придумал способ. Мне важно, чтобы моя теория прозы, правдиво отображающей жизнь, была признана журналами. Я борюсь за это три года и за это время прожил все до последнего доллара, задолжал за два месяца за квартиру.
– А я, выбирая материал для «Минервы», руководился теорией, совершенно противоположной вашей, – сказал редактор. – И за это время тираж нашего журнала с девяноста тысяч поднялся…
– До четырехсот тысяч, – перебил Доу, – а его можно было бы поднять до миллиона.
– Вы, кажется, собирались привести какие-то доказательства в пользу вашей излюбленной теории?
– И приведу. Если вы пожертвуете мне полчаса вашего драгоценного времени, я докажу вам, что я прав. Я докажу это с помощью Луизы.
