– Ты знаешь песнь Тиннит дословно?
– Знаю, – ответила Тейя.
– Когда поют эти женщины, у тебя такой вид, словно и ты вот-вот зарыдаешь.
– Но Амалек – сын и возлюбленный Исиды, и он – жертва. Он юн и прекрасен. И является подменой нашему сыну Тайт Мосулу.
– И, стало быть, этот прекрасный юноша лежит на червлёных носилках четыре дня?
– Ты не забыл этого. Он лежит на носилках вплоть до четвёртого дня, и каждый день в рощу приходят паломники с дудочниками и бьют себя в грудь при виде его, и плачут:
Но на четвёртый день девушки кладут его в ковчег. Владыке он приходится в пору, ведь его делают по мерке из свилеватого, красно-чёрного дерева. Затем они приколачивают крышку и со слезами хоронят владыку, закрывают медные двери лона и плач продолжается ещё два дня, а на третий день, когда стемнеет, начинается праздник горящих светильников.
– Этому и я радуюсь. Народ зажигает бесчисленное множество лампад и повсюду, – признался стратег, – зажигают все, сколько есть. Вокруг домов, под открытым небом и в роще, и в миртовых кустах – везде горят плошки. Начинается самый горький плач, и до этого часа флейты ни разу, так душераздирающе, не вторили причитанью:
И долго после такого плача у девушек не заживают царапины на твёрдых грудях, но в полночь всё стихает.
Тейя схватила руку мужа.
– Всё стихает внезапно! – сказала она. – И всё молчит. В лоно вносится корзинка с семенем оскоплённых мистов. Вползает необоримый змей из красноголовых скопцов. Начинается акт. Народ стоит, не шевелится, безмолвствует. Но вот начинаются ритуальные роды. В обряд включаются женщины. И преосвященная иерофантида доносит голосом, звонким и радостным:
Она потрясает кадуцеем Мелькарта.
– И ныне, я знаю, народ дождётся своего торжества и всё – таки я, любовь моя, дрожу от волнения. А роженица избрана с тонкими чертами лица, я видел её, и будет пользоваться большим почётом.
– К народу выйдет вестница с лютней в руке, будет играть и петь:
Тейя рассказывала Гай Мельгарду о начавшемся празднике рождества, у которого есть определённые часы. О людях, что справляли его час за часом, зная следующий час, но освящая текущий. И все они знали, что образ хранился в темнице, и знали, что Мелькарт воскреснет. Запеленатое сосновое бревно распятия, которое таскали в шествии мисты, пока ковчег лежал за дверьми храма, являлось образом, проявлением Бога, хотя Бог и не образ. Образ – это орудие текущего времени и конечного праздника. А Баал Эшмун – это владыка праздника.
Сказав последние слова, Тейя надела себе на голову миртовый венок, совсем, как при девичестве, а Гай Мельгард глядел на символ Мота-Смерти широко раскрытыми глазами.
– О, Подруга Царицы, – воскликнул он в восторге, – как идёт тебе диадема из белых цветов мирта, которую ты сделала для себя. Тебе она к лицу!
– На седьмой день начнётся ликование – продолжала говорить Тейя, – самый разгар весёлого праздника.
