Все, кто знал Генри в те давние времена, занимались такими же подсчетами. Ими занимались миллионы американцев по той лишь причине, что они жили в Детройте, или владели одним из фордов раннего выпуска, или выражали веру в будущее автомобиля. Все это было романтикой Америки, тем, что придавало жизни блеск, скрашивало скуку будничного мира. "Делать деньги" — это такая же лотерея, как и женитьба. Тот факт, что на чью-то долю выпадали крупные выигрыши, заставлял кровь быстрее обращаться в жилах. Миллионы мужчин и женщин читали историю фордовского богатства, доджевского богатства, казенсовского богатства, и это до такой степени взвинчивало их, что они готовы были войти в любую азартную игру. Поэтому продавцам дутых угольных акций, нефтяных акций и всевозможных рецептов быстрого обогащения удавалось из года в год извлекать из карманов американцев миллионы долларов.
Но от автомобильного короля об этом нельзя было услышать ни словечка. Такие разговоры можно было слышать только от короля бритв.
Джону Кроку Шатту, старшему сыну Эбнера, исполнилось пятнадцать лет; это был высокий, круглолицый парень, с ясными голубыми глазами, с вздернутым, как у матери, носом и непокорными космами. Он учился в средней школе и особенно прилежно занимался изучением металлов и механики. И вот на его долю выпала частичка счастья, которая определила всю его дальнейшую судьбу.
За год до вступления Америки в войну Генри Форд открыл заводскую школу с целью помочь подросткам, вынужденным бросить учение, и сделать из них квалифицированных рабочих, в которых он постоянно нуждался. Это была школа, где занимались по методу Генри; ребята учились по книгам, но, кроме того, учились на практической работе в цехах фордовских заводов и получали тридцать пять центов в час, больше, чем они заработали бы, бросив школу и устроившись где-нибудь на производство.
Поступить в эту школу было мечтой жизни Джонни Шатта с того самого дня, как он услышал о ней. Он подал заявление, не забыв упомянуть, что его отец работает в Фордовской автомобильной компании с первого года ее существования. Его опросили, прочли его школьное свидетельство и приняли. Он был вне себя от радости; каждый день, возвращаясь домой, он рассказывал отцу и матери о всех чудесах, которые он видел и делал. Теперь он все узнает о производстве автомобиля, и великое предприятие Генри Форда станет его миром.
Итак, один сын был пристроен; но увы, на долю следующего не выпало такой удачи. Как жаль, что не Джонни назвали Генри Фордом, — это помогло бы ему в его карьере. Генри, второй сынишка, был "трудновоспитуемым ребенком", как выражаются преподаватели; он косил на один глаз, что придавало его лицу мрачное выражение, и, может быть, поэтому он не ладил с людьми. Как бы то ни было, он обманывал учителей и даже своих товарищей, и они не любили его. Он удирал с уроков, а однажды, когда отец "всыпал" ему, он убежал из дому и не вернулся. Под давлением женской половины семьи Эбнер обратился в полицию, но полиция, по-видимому, не проявила достаточного усердия, во всяком случае, Генри не нашли; он вернулся домой, когда ему заблагорассудилось, и Эбнеру больше не позволили бить его, потому что Генри пригрозил, что исчезнет навсегда.
После этого он пропускал уроки в школе сколько хотел; он стал пропадать по ночам, и вскоре выяснилось, чем он занимается, — он был членом шайки, грабившей товарные вагоны. Полиция изловила его, и он очутился за решеткой; мать плакала навзрыд и не могла обнять его, потому что их разделяла железная сетка. Какой позор для его честных и работящих родителей, которые каждое воскресное утро водили детей в церковь с тех самых пор, как они научились ходить! По какой-то непостижимой для Эбнера и Милли причине церковь дала осечку в отношении одного из их мальчиков.
Эбнер отпросился на полдня с работы и, прихватив с собой пастора, преподобного Оргута, отправился в суд доказывать свою респектабельность. Они переговорили с судьей, и Генри Шатту дали испытательный срок; раз в месяц он должен был являться к судейскому чиновнику и отчитываться в том, что он делает. На время он присмирел и стал ходить в школу, но он уже не чувствовал себя своим ни в семье, ни среди прихожан своей церкви. На нем было клеймо малолетнего преступника; люди косились на него, а он отвечал тем, что издевался над их тупым благочестием; трудный паренек; но, как оказалось, и для таких есть дорога в жизни.
