Утромъ у него вышла сцена съ Карповымъ. Всю ночь онъ не спалъ. Его разбирала злость, именно злость. Карповъ отравилъ ему первый день блаженства. Оставаться съ нимъ подъ одною кровлею сдѣлалось для него каторгой. Какъ только проснулся Карповъ, Прядильниковъ явился къ нему съ такимъ видомъ, точно желалъ вызвать его на дуэль, застегнулъ даже черный сюртукъ до верху. Карповъ, разумѣется, расхохотался. Это окончательно взорвало Прядильникова, у котораго всѣ нервы были разсшатаны до-нельзя. Онъ чуть не кинулся съ кулаками на своего закадыку. Навѣрно вышло-бы что-нибудь печальное, если-бы Карповъ не повелъ себя съ необыкновеннымъ хладнокровіемъ. Прядильниковъ почти съ пѣной у рта крикнулъ ему, что отнынѣ между ними все кончено, что присутствіе Карпова въ его квартирѣ — оскорбленіе, которое онъ не намѣренъ выносить ежесекундно. Онъ выгналъ Карпова прежде, чѣмъ тотъ успѣлъ заикнуться о своемъ желаніи оставить его квартиру. Раздраженіе Прядильникова было такъ сильно, что цѣлый день послѣ этой сцены онъ не пришелъ въ себя, не въ силахъ былъ разобрать свое поведеніе и увидать, какъ оно было безумно. Только у Авдотьи Степановны созналъ онъ это отчасти. Ея тонъ кольнулъ его прямо въ сердце, возбудивъ ревность. Но онъ уже не могъ не сознаться, что она гораздо шире его относится къ личности Карпова. Онъ долженъ былъ солгать, и эта самая ложь выставила Карпова истиннымъ джентльменомъ, а его — пошлякомъ.
Авдотья Степановна точно тяготилась бесѣдой съ нимъ. Мѣстоименіе «вы» продолжалось. Самъ онъ видѣлъ, что наводилъ на нее уныніе. Все, что онъ говорилъ, было такъ не кстати, рѣзко, банально, такъ отзывалось личнымъ задоромъ, мелкой злобностью. Онъ невыносимо страдалъ, и когда Авдотья Степановна, точно сжалившись надъ нимъ, захотѣла какъ-будто приласкать его, онъ отшатнулся отъ этихъ ласкъ.
Стояла опять такая-же свѣтлая ночь. Прядильниковъ возвращался домой съ такимъ-же разстроеннымъ видомъ: шляпа сидѣла на затылкѣ, шуба распахнулась, шейный платокъ развѣвался по воздуху. Но ему уже не хотѣлось изливаться. Онъ не торопилъ извощика. Вь мозгу его точно сидѣлъ какой-то гвоздь. Только подъѣзжая къ дому, онъ ощутилъ новое безпокойство.
— Алексѣй Николаичъ дома? — спросилъ онъ у человѣка.
— Никакъ нѣтъ-съ, — отвѣтилъ ему тотъ съ недоумѣніемъ.
Карповъ еще до обѣда собралъ всѣ свои пожитки и перебрался куда-то къ Знаменью, въ меблированныя комнаты; а послѣ обѣда завезъ адресъ.
Степана Ивановича Кучина сильно раздражилъ тотъ фактъ, что въ глазахъ Катерины Николаевны Повалишиноіі онъ пересталъ быть прежнимъ авторитетомъ. Подъ рукой узналъ онъ, что она бросила мужа и живетъ открыто въ квартирѣ Борщова. Онъ написалъ ей письмо подъ какимъ то-дѣловымъ предлогомъ, но въ сущности ядовитое и злобное.
Письмо это взбѣсило Борщова. Онъ хотѣлъ сейчасъ же ѣхать къ Кучину, но Катерина Николаевна удержала его.
— Письмо получила я, — сказала она: — стало быть, мнѣ нужно и отвѣчать.
Она отправилась къ Кучину въ тотъ-же самый день, зная, что его можно застать всегда передъ обѣдомъ.
У Кучина была въ гостяхъ Зинаида Алексѣевна. Когда горничная доложила ему, что какая-то барыня желаетъ его видѣть, онъ велѣлъ просить ее въ гостиную и оставилъ Зинаиду Алексѣевну въ кабинетѣ, гдѣ обыкновенно происходили ихъ бесѣды. Кучинъ, уходя, неплотно прикрылъ дверь. Зинаида Алексѣевна слышала, какъ Степанъ… Иванычъ поздоровался съ гостьей. Онъ сказалъ ей:
— Мое почтенье, Катерина Николаевна.
Дверь изъ передней въ гостиную была также отворена, а вся площадка между двумя дверьми имѣла не больше двухъ аршинъ.
Зинаиду Алексѣевну охватило любопытство. Она не затворила двери и сѣла на краю кушетки.
Уже болѣе трехъ недѣль Зинаида Алексѣевна состояла чѣмъ-то въ родѣ секретаря при Степанѣ Иванычѣ, и эта роль начинала тяготить ее. Въ первые дни она бѣгала по разнымъ порученіямъ своего патрона, собирала справки, навѣщала бѣдныя семейства, старушекъ и дѣвицъ всякаго рода. Она была-бы рада такой дѣятельности, но въ другихъ условіяхъ. Во первыхъ, она увидала, что нуждающіеся имѣютъ всѣ какую-то особую физіономію, точно будто ихъ нарочно дрессировали. Настоящей, непокрытой нищеты Зинаида Алексѣевна не видала. Производилась больше слащавая пропаганда, чѣмъ простая, безхитростная милостыня. И чѣмъ больше присматривалась она къ самому Кучину, тѣмъ болѣе убѣждалась въ томъ, что онъ только говоритъ про своихъ благотворительныхъ барынь въ сатирическомъ тонѣ, въ сущности-же тѣшитъ свое тщеславіе.
