Онъ пододвинулся къ гостю, взялъ его за руку, пожалъ ее, поглядѣлъ ему прямо въ ярко-блистѣвшія орбиты золотыхъ очковъ и потише выговорилъ:
— Вы уже заключили условіе съ Саламатовымъ?
— Нэ!.. еще ничего не кончено.
— По должны будете заключать?
— Упаси Боже безъ условія!
— Я вы начнете непремѣнно съ него?
— Сами изволите знать.
— Въ какомъ-же вкусѣ, примѣрно, будетъ заключенъ контрактъ?
— А вотъ въ такомъ; что, дескать, коли наша возьметъ, такъ я, нижеподписавшійся, получаю такой-то кушъ.
— Какой-же именно предполагаете кушъ, Абрамъ Игнатьичъ? — Гольденштернъ осклабился и какъ-то глухо кашлянулъ.
— Я желаю это знать, — выговорилъ твердо Малявскій.
— Тысячъ на двадцать, на двадцать-пять.
— А если ваше не возьметъ, что тогда?
— Онъ ничего не получаетъ, сдѣлайте одолженіе!
— И онъ пойдетъ на такое условіе?
— Пойдетъ. Деньги охъ какъ нужны камергеру!
— Но скажу вамъ откровенно, Абрамъ Игнатьичъ, я на такую сдѣлку не пойду. ПомилуйтеI Я просижу надъ подготовленіемъ къ рѣчи добрую недѣлю — и рискую, въ случаѣ успѣха Саламатова, даже рта не раскрыть…
— Вы — другая статья. Мы это понимаемъ. Если вамъ придется выиграть баталію — къ вамъ идетъ кушъ.
— Полностью? — спросилъ въ упоръ Малявскій.
— Полностью.
— Если-же мнѣ не придется говорить, если я не одержу побѣды, тогда столько?
— Это какъ положите.
— Четверть суммы, — выговорилъ Малявскій отчетливо.
— То-есть пять тысячъ?
— Да.
Абрамъ Игнатьевичъ задумался.
— Ужь вы меня не обезсудьте, — добавилъ Малявскій. — У меня кромѣ труда и мозговъ, нѣтъ никакихъ маетностей.
Горденштернъ всталъ.
— Мы вѣдь обѣдаемъ сегодня, добрѣйшій Илларіонъ Семенычъ, такъ тамъ и порѣшимъ.
— Какъ хотите, — небрежно отозвался Малявскій, приподнялся и, съ улыбкой, сказалъ:
— Не забудьте, что у васъ въ шляпѣ форфоровая штучка.
— Утѣшили!.. Антикъ!
Абрамъ Игнатьевичъ взвизгнулъ, берясь за шляпу и протягивая свою пухлую ручку хозяину.
— Мы поладимъ, сдѣлайте одолженіе, — закончилъ онъ, облизываясь.
Проводивъ гостямъ до передней, Илларіонъ Семеновичъ потянулся, сдѣлалъ кисло-сладкую грамасу, подошелъ къ зеркалу, поправилъ волосы и, повернуршись на каблукѣ, сказалъ про себѣ:
«Коли не двадцать, такъ пять, и то кушъ.»
— Флегонтъ! — крикнулъ онъ: — одѣваться!
И прошелъ въ спальню.
